В02 - ИЮЛЬ 2012 - ВВ-07

В02 - ИЮЛЬ 2012 - ВВ-07

Расшифровка Т.И. 22 октября 2012 г., 10:53


ВВ07

(00.01)ОБ:  А я другой раз по набережной - и сюда, в церквушку шмыг. А там батюшка какой-нибудь бабушке одной молебен служит. Уже служба кончилась, бабушка какая-то стоит. А я там пойду, все иконочки обцелую, поклонюсь. Серафим Саровский была икона на аналое лежала с его частицей мощей. Анна Кашинская большая икона, тоже частица мощей была – вот ничего нету этого теперь. Закрыли собор, все сожгли, сломали, не отдали.

(00.35)ДМ: Это вы из школы из Второй гимназии, из Пятой гимназии шли?

(00.38)ОБ: Вот я со второй школы, с этой, с папиной этой реальное училище, бегала по набережной прямо сюда, маленькая. А меня это ребята, одноклассники заметили. Еще цепочка тут у меня на шее, заметили. Любила заходить еще тогда в третьем классе.

(01.02)ДМ: Ну пойдемте, зайдем.

(07.27)ОБ: Чудо, чудо. Вот эта икона в иконостасе стояла с самого начала, когда открыли после закрытия, собор открыли с Выдропужска иконостас привезли, а эта икона была всегда около Царских Врат на солее.

(07.43)ДМ: Вот эта, да?

(07.44)ОБ: Да.

(07.45)ОБ: Да, это как открывали тогда после закрытия. А потом отец Василий в проповеди говорит, что вот мы нашли в алтаре, икону обнаружили (неразб), ризу сняли. С левой стороны там на этой ризе написано, что она собрана эта риза от пожертвователей, жителей Вышнего Волочка для летнего Казанского собора. Вот от Казанского летнего собора одна икона сохранилась самая главная. Кто ее спас? У кого она была? Я не знаю. Наверное уж те люди умерли, которые принесли, когда вот после закрытия собора. Вот принесли и ее поставили в иконостас. А потом тут вот привозили уже иконостас вот был поставлен, вот что у выхода стоят Спаситель и Божья Матерь вот, потом сюда поставили. А ее в алтарь убрали. А это я хорошо помню. Моденька, Моденька красил, отец Федор просил иконостас внутри покрасить. Внутри, вот. Он красил, будучи семинаристом. Вот.

(09.06)ДМ: А отец Борис здесь служил дьяконом?

(09.07)ОБ: Так вот отец служил, да, он когда больной приехал. Я приду с работы с ночной, вот в левом приделе все служба была на буднях. И вот это выходит Модест читает Апостола, семинарист, папа выходит дьякон ектенью произносит. Я стою, чуть не плачу: а мне места нет. Вот бы мне тут бы певчей бы быть, хоть бы там тоже почитать бы. Но вот тогда не было, работала, ничего не было. Ну вот а эта икона-то: иконостас-то переделали, поставили те иконы. А куда делась? Оказывается, она в алтаре была эта икона. Начали чистить, обнаружили вот такое, что "собрана для летнего Казанского собора" риза была. А мы камушки, объявил, деньги собирать. Камушки, уже слепая, не вижу, камушки мы собирали. Вот сколько там камушков, в иконе Казанской?

(10.06)ДМ: А какой это был год, когда папа с сыном вместе служили в соборе?

(10.09)ОБ: Ну вот перед смертью. Папа в 49-ом умер. В 48-ом.

(10.14)ДМ: 48-ой год?

(10.15)ОБ: Да, да. 48-ой, или не замужем. Вот я приду с больницы, иду с ночной, и спать хочу, а церковь открыта – я прямо сюда. Вот, на приделе служба.

(10.31)ДМ: Подойдем к этому приделу.

(10.33)ОБ: А?

(10.34)ДМ: Подойдем к этому приделу.

(10.35)ОБ: Уже все поменялось. (неразб). А вот где стояли родители до войны, до закрытия собора нашего. Вот там, где вымыто сейчас.

(10.50)ОБ: Вот тут был образ прекрасный целителя Пантелеимона, до закрытия собора. Целитель Пантелеимон. Чудесный образ был. И этих не было, а были ступеньки. Заходили сюда, выходили сюда. А здесь загородка была. вот, такая металлическая. А перед загородочкой стоял аналой и на аналое лежал образ Серафима Саровского с частицей мощей. Вот пропала, когда закрыли собор...

(11.19)ДМ: А это Казанская икона, она давно?

(11.21)ОБ: А эта Казанская, это вообще-то с монастыря икона.

(11.25)ДМ: С Казанского монастыря?

(11.26)ОБ: Да, да. Вот эта. А там (неразб) откуда вот Ольга Сергеевна Герасимова, матушка Олимпиада восстанавливала, вот там висит, вот там.

(11.36)ДМ: Покажите пожалуйста матушка Олимпиада какую икону восстанавливала.

(11.40)ОБ: А Марья Николаевна привезла из Таллина парчу, из монастыря из женского. И вот была парчой у нее риза сделана, монашки тоже шили. Всякими камушками, брошечками, крестиками отделана. Но Киричюк снял, не знаю, почему.

(11.55)ДМ: А какую икону матушка Олимпиада?

(11.58)ОБ: Вот это переписали они икону. Она вообще... вот вы посмотрите мою икону, у меня дома. Это точкая копия была этой Казанской. Вот она так виписана темная. А ее переписали уже...

(12.13)ДМ: А где стояли папа с мамой?

(12.15)ОБ: Вот там, где воду...

(12.17)ДМ: Покажите пожалуйста. Вон на то место станьте.

(12.21)ОБ: Вот а тут вот была икона с угла на угол стояла, и по ступенькам подниматься Анна Кашинская во весь рост, монастырь, и тоже частица мощей Анны Кашинской. Вот совсем в углу там. а Знамение большая икона висела (неразб), внизу на аналое резное блюдо с головой Иоанна Крестителя. Вот страшненько было прикладываться. Вот тут было тоже, стояло. Вот этот придел я помню. А правый как-то он был закрыт. Так чего-то, видно, вот закрывали все храмы, и там все там... В школах везде были церковные комнаты молебные, в школах, вот. И все это сюда свозилось в конце концов в этот Богоявленский собор.

(13.10)ДМ: А папа с мамой стояли там почему, в этом месте?

(13.12)ОБ: (неразб). Вот этих не было икон вкруговую. Это все с закрытой сельской местности вот привезено. Это все сейчас очень много икон у нас. А икон было мало. Кругом этих аналоев, то есть кругом этих колонн были вот ограждения. А тут не было икон, ни тут, ни тут. И тут не было икон. А тут была икона, вот тут висела, вот там остаточек крюк сломали последний. Я все на этот крюк смотрела, как Новелла Матвеева на гвоздь, так я на этот крюк смотрела. Вот, а на нем висел в ризе в серебряной ризе святитель Николай...

(14.11)ДМ: А в этом месте стояли папа с мамой?

(14.17)ОБ: И вот тут стояли, вот где сейчас Светлана Николаевна живет, вот тут Шепелев с женой стояли, интеллигенты. Ну вот, ридикюльчики вешали, зонтики, тросточки, значит, на перила вешали, стояли. А Икона висела вот так, к ней не приложишься. А родители мои они стояли вот здесь, напротив. Папа, перед папой братик, мама, перед мамой я. Вот, служба идет. И я святителя Николая образ помню. (неразб)

(15.12)ДМ: Вы присядьте.

(15.23)ОБ: Теперь я сама старая, пережила всех: и папу, и маму...

(15.33)ОБ: Да, чудесно, когда отец Василий объявил Казанскую икону, нашли, говорит, в алтаре икону. Стали ризу чистить, оказалось там, что это собрано на пожертвования верующих Вышнего Волочка в Казанском летнем соборе. Надо же вот, кто спас? А когда открыли уже после закрытия, принесли сюда в иконостас поставили.

(15.58)ДМ: Значит, папа с мамой были в двадцатке этого собора, да?

(16.01)ОБ: А?

(16.01)ДМ: Значит, папа и мама были в двадцатке...

(16.03)ОБ: Не, папа не был. Мама была.

(16.04)ДМ: Мама была в двадцатке.

(16.15)ОБ: Мама, она вступила не так давно, чтоб только защитить этот собор. Вот, а Платонов регентом был. На скрипочке играл. Работал он библиотекарем в горбольнице. Жили они тут на съемной квартире (неразб), вот. Старостой был этот Михаил Романович Данилов, вот (неразб). у него четверо детей было, тоже вдовец. Вот мама с Даниловым поехали. Ну вот и молилась, написал письмо. Написал письмо Сталину, этот составлял Платонов.

(16.45)ДМ: Это чтобы не закрывали собор, да?

(16.46)ОБ: Да, вот. В Москву поехали. Мама со старостой поехали. Они же... они же, что молиться нельзя дома, а про это они ничего...

(18.24)ДМ: Вот снимаю по истории собора.

(18.26)Свящ.: Это вы просили матушку причастить?

(18.29)ДМ: Вот как раз я сейчас ее привез по истории собора рассказать, и вот как раз ее хотел причастить.

(18.34)ОБ: Завез меня.

(18.35)Свящ.: Так она часто бывает в храме.

(18.36)ОБ: Здесь я не была, я с полгода не была.

(18.40)Свящ.: Полгода, да?



(18.41)ОБ: Как вы в храме-то сделали литию-то тогда, то есть  я не то сказала. Лития была заказана, заказная обедня, вы вышли на литию 9-ый день по Модесту, по моему брату. Вы еще спросили, вот... А меня же на 40-ой день бандиты ограбили и ногу сломала. И попала я в больницу. В сочельник ему было 40-ой день. Я шла сюда в храм, темно, рано, вот. И он на меня напал, отнял сумку с ключами, с деньгами...

(19.12)ДМ: Вот у этой матушки папа с мамой пострадали за этот собор, новомученики. вот и по ней материал собираем.

(19.22)ОБ: Я старей, наверное, всех уже мы перехоронили, которые старые. Вот, а я говорю, мне рассказывали...

(19.49)ДМ: И служили вот в этом приделе, да?

(19.52)ОБ: Да, в основном, по будням. А это вот чудом образ, чудом. Привезли, на сеновале спрятан был. Бабушка умерла, родственники все иконы продали. Приехала родственница: куда дели? – Продали иконы. А она знала, что где-то икона спрятана. Полезла на сеновал, а там и цела, запрятана  икона. Вот она на саночках скорей в собор привезла божественную эту икону. Как вот этот отец Василий говорил в проповеди, что откуда эта икона. Но вот они тоже взяли на реставрацию – уже не то, уже не то. Она была лучше. Спаситель. Как-то вот старинное было письмо такое, а что сейчас? Это он или нет? Спаситель?

(20.42)ДМ: Спаситель, да.

(20.43)ОБ: (неразб). А там наверху чего еще?

(20.54)ДМ: Троица. Пойдемте к иконе, которую матушка Олимпиада...

(21.01)ОБ: Отец Василий говорит, что я все время тут.

(21.04)ДМ: Конечно.

(21.05)ОБ: Где ж я? Я полгода не была.

(21.09)ДМ: Пойдемте к иконе, которую матушка Олимпиада восстановила. Какую икону?

(21.15)ОБ: Три, три она писала. Но тоже уже давал на перепись. Вот Иоасаф Белгородский, она еще монашка, к Ольге Сергеевне монашка приехала тоже здесь матушка Елизавета, умерла, она сама кронштадтская это. С монастыря вместе они были... Так вот она про Иоасафа Белгородского чудо. помолилася, она шла по льду в Кронштадт, та, матушка Елизавета, вот, рассказывала. Это уже советское время было и подъехали на конях и ее схватить хотели эту, она девушка была. ну вот, она взмолилася почему-то Иоасафу Белгородскому, ну вот, не знаю, почему. вот, и вдруг появился такой статный красивый мужчина. Говорит: что вы к ней пристаете? Она моя, вот. они: а ты-то откуда взялся? Они на лошади подъехали на санях. Ну вот, и значит, и все. Ну они отстали, и он ее вел по льду до Кронштадта и довел до самой этой дверей квартиры. Вот. И исчез. Вот, матушка Елизавета рассказывала, когда уже сюда в Волочек приехала.

(22.32)ДМ: Она тоже писала иконы?

(22.33)ОБ: Нет. нет, она просто была с одного монастыря с Ольгой Сергеевной, с матушкой Олимпиадой.

(22.40)ДМ: С монастыря Иоанна Кронштадтского, да?

(22.42)ОБ: Матушка Олимпиада она была, значит, из-под Питера. Сама питерская, но тоже 101-ый километр, вот они попали сюда, они не вышневолоцкого монастыря-то. Ну вот, а вышневолоцкого монастыря там была Мария монашка вместе в выселке где-то там в Узбекистане. Три года была в выселке. Ну вот, она познакомилась и говорит, меня все равно в Питер 101-ый километр не пустят. Ну и вот она приехала сюда в Волочек. Мария это приехала, из Волочка, вперед, а потом Ольга Сергеевна. Даже надо было Ольге Сергеевне вперед было, срок кончился. Они поменялися, чтоб Ольга Сергеевна там осталась, а Мария подготовила жилплощадь сюда. Вот ее, она восстанавливала, и была риза бархатная. Тоже монашки красный бархат был, монашки шили. Ольга Сергеевна восстанавливала, но он уже отдал все эти иконы, в Москву отправляли. Она, правда, раскололась, вот в палец такая щелка была, здесь раскололась доска.

(23.57)ДМ: Какой это год был?

(23.58)ОБ: Ну вот это она уже когда собор открыл отец Федор здесь все, они откуда вот эту икону. А, эта икона вот что. Это самая первая икона, но не знаю, откуда, она была на кладбище (неразб) стояла, в красной бархатной ризе, наверху. Двухэтажная там кладбищенская церковь, наверху служба была. И вот за ней певчие стояли. Она справа у окна тут была на солее. Вот, а мы с Надей Евдокимовой, мы всегда перед этой иконой стояли, а там певчие были справа. А тут алтарь вот так. Это была вот монашки сшили (неразб).

(24.38)ДМ: А еще какие иконы?

(24.39)ОБ: Вот эта Достойно есть... А я сижу вот всегда тут вот. Стою, молюсь, тут дверь открыта, воздух этот другой раз хорошо. Вот эта Достойно есть у нее еще, тоже у них на реставрации была, и Скоропослушница. Вот я стою, что у меня тут память Ольги Сергеевны, матушки Олимпиады Герасимовой, вот. Три иконочки они собралися в этом приделе.

(26.08)ДМ: А матушка Марина, она тоже здесь присутствовала? Изотова, монахиня Марина?

(26.13)ДМ: О, они вот, они при отце Федоре, вот это слева в приделе, там вообще-то было Распятие. Вот здесь стояло, не знаю, отец Василий, куда их дел. Вот тут было Распятие, вот там, за забор... за оградкой. Вот тут Распятие стояло, вот. И там Распятие стояло в том... Ну там столы стоят, они просфоры раздают вот эти все эти алтарницы. Таисия Михайловна раздает там все, вот. а там все стояли старушки: Ольга Сергеевна, Мария Николаевна и Лидия Васильевна Громыко. Они все читали с алтаря им выносили записки-то вот читать. Вот подают много, им с алтаря псаломщик вынесет вот там. тогда заказные не практиковали, это отец Василий стал заказные обедни практиковать, (нераб) просим его за 30 рублей одно имя и это там лития – этого не было тогда, не было.

(27.16)ДМ: А как тогда поминали?

(27.17)ОБ: А?

(27.18)ДМ: Как было тогда?

(27.19)ОБ: Поминали на общую проскомидию без просфоры и подавали записку на общую и на поминание на этот во время Часов, вынимают частицы с просфорочкой, и вот записки, много записок этот псаломщик там, и читают вот они старушки, выносили им.

(27.42)ДМ: То есть получается, что служили дьякон...

(27.44)ОБ: А?

(27.45)ДМ: Служил дьякон-отец, служил сын-семинарист, и служила монахиня Марина. Все вместе были, да?

(27.50)ОБ: Были моменты такие, если можно сказать даже. Но это недолго. Папа-то недолго жил, он заболел...

(27.57)ДМ: Но такое тоже было, да? когда вся семья была.

(27.59)ОБ? Ну вот в 49-ом-то он скончался папа в мае. А в 48-ом в Казанскую он простыл, на кладбище-то там ветер...

(27.06)ДМ: А когда он пришел, начал служить здесь?

(27.08)ОБ: А?

(28.09)ДМ: В каком году он начал служить здесь?

(28.11)ОБ: Да его отец Федор взял как больного человека.

(28.14)ДМ: Когда?

(28.16)ОБ: Ну вот когда кончил семинарию. Он там в семинарии-то, оставляли его там первым дьяконом семинарским. Первый выпуск, первый дьякон. Он был такой интеллигентный, его и оставляли этим, ну, воспитателем. Там жить при семинарии и все, и вот это вот таким воспитателем семинаристов и дьяконом...

(28.38)ДМ: Не согласился?

(28.39)ОБ: Так он заболел. Он был чуть-чуть. Что он там? кончил семинарию, я не знаю, полгода может быть. Модест учился, а он потом он заболел, в больнице там пролежал, они ему сказали, что вам надо по здоровью уже в провинцию ехать. Как бы на питание такое. А денег-то не было на питание-то. Надо было стрептомицином лечиться. Вот стрептомицин, он бы вылечил туберкулез. Между прочим, Модест, уже будучи священником молодым, уже в Лисьем носу заболел. У него увеличение легочных желез было. он был вообще худенький. Лицо у него прямо землистое было, когда я перед первыми родами приехала, вот это. Там дьякон такой сочный краснощекий, он даже боялся, брезговал Модеста. У него это... Но его отправили в Репино или в Зеленогорск где-то там стрептомицином лечили. Ну и питание Лида там делала мясорубкой, супруга это, столетник, мед, кагор. И у него все...

(29.59)ДМ: А Лида где стояла?

(30.00)ОБ: А?

(30.01)ДМ: Вы говорили, что Лида тоже была прихожанкой собора? Лида, жена отца Модеста.

(30.06)ОБ: Да.

(30.07)ДМ: А где она стояла еще девочкой?

(30.08)ОБ: Я ее помню, видела там, где это, записки пишут. Она стояла, бисерная сумочка, такие волоски у нее вьющиеся. Монашка ее эта Параскева Яковлевна...

(30.23)ДМ: А водила ее Параскева Яковлевна?

(30.24)ОБ: Да она сама ходила. Она ее посылала коровье молоко продавать на рынке, она все ноги застудила, говорит, с этим молоком.

(30.33)ДМ: А сама Параскева Яковлевна тоже была на службе? Помогала?

(30.37)ОБ: Ну не знаю. Ведь это когда открыл отец Федор этот кладбищенский храм, на втором этаже служба, а внизу там покойников отпевали там или чего. Внизу помещение было, тоже образа висели там все чисто, по лесенке поднимались туда, литургия совершалась на втором этаже. Вот, и там и выручка была, и свечки – там битком всегда народу было, битком, когда открыли храм вот. А этот был закрытый. Вот, и по лестнице люди и внизу стояли там. А мы вот с Надей проберемся, встанем, вот я говорю, перед этой Божией Матерью, монашки эту красного бархату ризу сшили и все это, вот эта икона Ольги Сергеевны е... Откуда она, я не знаю. Она вот там была. А потом вот это уже отец Федор, когда собор этот ему тоже дали уже открывать, он в музей... эти были в музее, вот эта икона, которая большая вот...

(31.42)ДМ: А отец Никон (Воробьев) здесь тоже бывал? В этом соборе?

(31.47)ОБ: Ну бывать-то, конечно ж бывал. Только что он, я не помню, когда он... он тут же сразу как стали открывать церкви он, вот в каком году-то он уехал? Его первый приход был вот этот Злой город – Козельск.

(32.02)ДМ: А он не пересекся тут с отцом, когда он служил здесь?

(32.05)ОБ: Нет. Нет, нет, нет. Он тут не служил. Он тут не служил.

(32.10)ДМ: То есть он уехал до приезда отца Бориса?

(32.12)ОБ: Он в монастыре жил... по-моему он где-то... он же в монастыре был под Москвой. Не знаю, какой монастырь. Потом-то уж даже, как раз я вот уже замуж выходила, он приехал сюда, уже где-то уже на приходе был, а тут архиерей менялся. Какой-то с Алма-Аты архиерея прислали. А он говорит, бедные, бедные вы люди. Волк в овечьей шкуре пришел вами управлять в Тверь.

(32.42)ДМ: Ясно. Так отец Никон ушел до того? Когда отец Борис был еще в семинарии, он уехал от вас?

(32.50)ОБ: Да. Вот он просил Игнатия (Брянчанинова) книги-то это купить это.

(32.57)ДМ: То есть он уезжал тогда?

(32.58)ОБ: Да, уезжал. Вот Модест привез. Он деньги давал на покупку.

(32.02)ДМ: Т он уехал потом?

(33.03)ОБ: Уехал, да.

(33.05)ДМ: Они не переписывались?

(33.06)ОБ: Марья Николаевна все время писала. я уже замуж вышла... но видимо и с папой он переписывался. Но я не знаю.

(33.16)ДМ: А письма не сохранились его?

(33.18)ОБ: Батюшкины где-то были письма.

(33.21)ДМ: Были отца Никона (Воробьева) письма?

(33.23)ОБ: Да, да. у него такой маленький аккуратненький почерк.

(33.24)ДМ: Ой, надо найти обязательно.

(33.26)ОБ: Аккуратненький почерк такой.

(33.28)ДМ: Обязательно найдем.

(33.29)ОБ: Другой совсем, другой, как папин почерк, другой. Но вот не знаю, где у меня и папины письма, и его письма. Вот, так что это... ой. да, ну вот,он тогда архиерей-то, говорит, бедные вы дети. Волк в овечьей шкуре вас это управлять... Почему? а почему такое? Это, говорит, всех монахов, всех монахов арестовали. Наш монастырь, говорит, всех арестовали, а он в гору пошел. Иеродиакон, вот, был иеродиакон, и он это потом дослужился при советской власти...

(34.10)ДМ: Ну пойдемте.

(34.11)ОБ: Но он тут недолго, он тут... навели... кражи были, ой, ой, ой...

(34.17)ДМ: Ну пошли.

(34.18)ОБ: При нем действительно, он не зря сказал, что "бедные, бедные". Как раз был тарарам.

(34.29)ОБ: Лидия Васильевна-то, Лидия Васильевна-то... я забыла, как его имя-то... Так вот Лидия Васильевна тогда, бывало, рассказывала, она у нас потом жила...

(34.43)ДМ: Это монахиня Лидия?

(34.45)ОБ: Инокиня.

(34.46)ДМ: Инокиня.

(34.46)ОБ: Инокиня, да. Громыко. Вот, они думали, что она родственница этому Громыке, вызывали даже, не нужна ли ей квартира там все. Она говорит, нет. А как из ссылки вернулась, монастыри закрыли, она тоже в ссылке по справке на 101-ый километр там тоже или в Киев или в Москву, вот, она по Волочку ходит, никто ее не берет с этой справкой с заключения Громыко.

(35.12)ДМ: А были знакомы отец Модест...

(35.13)ОБ: Как?

(35.15)ДМ: Были знакомы во время службы отец Модест и его будущая жена?

(35.18)ОБ: Нет, нет.

(35.21)ДМ: Они познакомились не здесь?

(35.23)ОБ: Нет, нет. У Модеста другая была девушка – семинарист Ванька отнял у него его девушку. Влюбился в девушку там в питерскую, а этот семинарист...

(35.38)ДМ: А когда их познакомили? Вот, здесь познакомили, в соборе?

(35.43)ОБ: Ну ему... Он кончил семинарию, мы уехали на приход, а он пошел в академию. Он еще год в академии первый курс кончил. А потом все-таки решил жениться на приход. Ну вот тогда тут они и сосватали. Меня не было, они тут монашки... Ольга Сергеевна и (неразб). Ольга Сергеевна у кого жила тогда? Она жила там за линией. У карелки. Тоже она жила же, она жила там тоже дом с мезонином у Парескевы Яковлевны-то был. Она жила наверху в мезонине с отцом Никоном и архимандритом Белокобыльским. Но того увез этот Нестор. Собирал всех, когда после войны открыли в Киеве монастырь, Киево-Печерскую лавру, он всех, которые еще в живых остались, он всех собрал. И вот из Волочка Белокобыльского увез. Мы его на вокзал провожали, от нас он уезжал. Он в Федове жил тогда, Белокобыльский, киевский монах и сиротка с Киева. Но потом он служил, жил в Питере в подворье.

(37.04)ДМ: Так они жили с игуменом Никоном вместе?

(37.08)ОБ: Кто?

(37.09)ДМ: Ольга Борисовна.

(37.16)ОБ: Нет, нет. Я уже говорю, уехал. Про игумена Никона я кончила. Игумент Никон, а этот архимандрит.

(37.28)ДМ: Архимандрит Никон. Понял.

(37.30)ОБ: Белокобыльский. Нет, они совершенно незнакомы.

(37.32)ДМ: Ну пойдемте к дому игумена Никона.

(38.53)ОБ: Вот этот в Федове когда служить стал этот архимандрит Никон Белокобыльский, вот он выхлопотал вот этот образ. Он был в кузнице перевернут так столом в Белом омуте. И верующие его перетащили из Белого омута в Федово. А потом вот кто с Федово, церковь закрылась, кто в собор перенес, это я не знаю.

(39.20)ДМ: Святого Николая, да?

(39.22)ОБ: Да, вот этот образ святого Николая. А матушка алтарница Варсонофия, матушка, Женя она, Евгения – мирское имя, а вот отчества, фамилии не знаю, Варсонофия, прислуживала отцу архимандриту Никону. Вот, и когда вот он уезжал, то вот этот такой огненный, говорит, шар из алтаря вылетел и в этот образ ушел.

(39.48)ДМ: Святого Николая?

(39.49)ОБ: Да. Туда. Вот она видела и говорит: благодать из Федовской церкви ушла. Из алтаря вылетел и сюда. Вот.

(40.00)ДМ: Понятно. Спасибо.

(40.02)ОБ: Когда я это плакала, у меня Коля дифтеритом болел, а я в положении была Павликом, третьим уже, я пришла сюда к святителю Николаю, плакала так. Как раз зимний Никола только-только прошло после этого. Вот, и тут это молилася и вот так кланялась, и вот свечки, так что уже службы не было, свечки вот так горели, и они все вот так фитильки – раз, и тоже к святителю Николаю, и поплыли. Оторвались от свечек и поплыли. А я думаю, что это мне, почудилось? Ну вот почудилось, вот так. Все туда уплыли. Смотрю, свечки опять горят. Я потом давай кланяться, думаю, может, еще раз. Нет, больше так не стало делаться. Вот я тогда (неразб), тогда был Максимиан этот настоятель из Калинина. Вот, батюшка у него уже право было Отче наш уже с открытыми царскими вратами служить. Я попросила, я говорю, тут много ситцев навешано было на Николу, тут на гвоздики вешали по 2 метра. Я говорю, тут висел такой ситец беленький, что вот у меня сыночек очень болеет дифтеритом, а что вот, в у них там два сундука стояли. И они открыли крышку, а он сверху лежит это отрез. Я говорю, вот как раз этот со святителя Николая сняли, они убрали. Я 25 рублей, это выручку , заплатила, я говорю, я деньги заплачу, вот это 2 метра. И я вот ему все накрывала на шейку, на головку этот ситец, потом Маше платьице летнее сшила. У меня кусочки уже от него остались.

(41.46)ДМ: Поправился?

(41.46)ОБ: Да, да, слава Богу. Поправился. Они в больницу клали, а там пневмонию признавали, а эта детский врач говорит, в больницу бы если бы положили, то еще неизвестно, как выходили бы. Вот с Марьей Николаевной я выхаживала его вдвоем. Сыворотку сделали лошадиную в ногу, в больнице, говорит, 4 дня нога отнята там, а у вас и за 2 дня рассосалася все это от грелочки у него, у маленького. А Маша была в Куженкине, чтоб не заразилась, она там оставалася. А я тут на Московской тогда жила.

(42.22)ДМ: Ну пойдемте

(42.45)ОБ: Вновьканонизированный наш, сосед-то наш. Вот все изображены.

(43.03)ДМ: Это новомученики, да?

(43.04)ОБ: Ну да, новомученики. Он в тюрьме скончался. Ну вот, и его тюрьма где-то и похоронила с краюшку. Вот я не встречаюся в этим.

(43.15)ДМ: А вы кого-то из них знали?

(43.17)ОБ: А? Так вот Мощанский, он сосед наш. Мы на Урицкой, 67, а там он предпоследний дом от угла жил.

(43.25)ДМ: А он был священномученик, да?

(43.27)ОБ: Ну вот он это, да. Его арестовали, батюшку, вот. он в тюрьме там и скончался.

(43.33)ДМ: А где он там на иконе? Покажете?

(43.35)ОБ: Вот здесь он, подписано на нимбах. Тут 7 человек их. Других-то я не знаю, а этот исповедник. Этого три раза арестовывали, но он дома скончался в центре который. Отец Василий (неразб), скоро будет... крестный ход-то вот когда идет, тут их вот... Чин их канонизации проходил у нас вот. здесь вот все в коврах было, монашки в скуфьях сидели, настоятельницы монастыря, по-моему 4 тут было в гостях. Архиерей вот этот Виктор. Все эта канонизация-то проходила у нас, я тогда зрячая была еще.

(44.41)ОБ: А потом вот это патриарх-то вот это когда говорил, тут же еще многие же скончались в заключении, неизвестны, и он вот... Я все скорбела, мы заочно отпели маму, а как-то мне было не по себе. А потом как вот он объявил какой-то день тут тоже я присутствовала в это время, что всех отпевали, кто замучен в заключении, без вести скончался имена Господи веси и все, и всех отпевали. Общее отпевание было. я была здесь тоже.

(45.16)ДМ: А когда это было?

(45.18)ОБ: Я уж не помню. Но после этой канонизации. Их канонизировали, а это вот всех уже патриарх приказал, и по всем церквам. И вот здесь была служба такая, как отпевание всех, которые погибли в заключении. Вот у меня как камень с души упал в то время. Я так думаю, вот я все скорбела, как неотпетые, как... поди знай как. (неразб). после этого я успокоилась. А потом я по телевизору слышала, папа-то говорил, что там вся Прибалтика интеллигенция, ксендзы и банкиры мерли как мухи, вот. они по телевизору я слышала не так давно, года 3 или 4 тому назад, они хлопочут, сказали этот адрес, где они заключенные были, папа с мамой. По этому адресу чтобы их допустили и поставить этим прибалтам памятники намогильные. Может быть мама уже и под памятником лежит.

(46.28)ОБ: Прошло наверное года 3 – 4, вот. А дали им? Наверное дали, раз они так хлопотали (неразб). В телевизоре, тоже я порадовалась, думаю, Господи, мы-то не попадали. Тетя Валя два раза съездила, передачу папе передала, так он в живых остался. А то бы и он умер. У него желвак, травма дистрофическая. Это вот тут, долго не заживал.

(52.50)ДМ: То есть школа была на самой набережной, да, ваша?

(52.53)ОБ: Ну вот, мы же тут были там около Второй школы.

(52.56)ДМ: А там недалеко

(52.58)ОБ: Папино-то, папино-то это...

(53.00)ДМ: И ходили домой по набережной, да?

(53.02)ОБ: ...реальное училище папино-то. Ну вот я по... надо идти, я когда по проспекту иду, сюда выхожу на Гражданский проспект и иду домой. А когда вот шла и заходила в храм.

(53.17)ДМ: А, понятно.

(53.41)ОБ: ...домой приходил, причащал перед Пасхой. Это вот, вот отец Владимир, это который в Куженкине 20 лет служил. Вот он же обещал мне, если я фотографию покажу Куженкино, раньше там елочки, березки были, когда мы жили 55-ый год – 59-ый, а теперь там голое все. Все выпилили, тоже была закрыта церковь. Вот меня сын возил, когда Женя... там вот оградка прежняя стоит на солее.

(54.19)ДМ: А отпевали монахиню Марину здесь же, в соборе?

(54.22)ОБ: Да.

(54.25)ДМ: Отец Василий отпевал?

(54.26)ОБ: Да, да, да.

(54.28)ДМ: В каком году это было?

(54.31)ОБ: В 77-ом.

(54.34)ДМ: А монахиню Олимпиаду?

(54.36)ОБ: Тоже здесь. Всех здесь отпевали. А, тогда отец Павел, который долгое время был дьяконом, и он не хотел, а все-таки настоял его владыка Калининский тогда еще, Калинин же, на духовенство еще семинарии мало выпускали, и чтобы все-таки отец Павел из дьяконов посвятился уже в священники. Он долго думал... Уже и Киричук приехал отец Василий настоятелем, а отец Павел (неразб), но потом отца Павла перевели отсюда (неразб), потом у него там в Торжке дочка, в Торжке с матушкой скончалися, отец Павел. Так вот когда хоронили монахиню Марину, вот, и отец Павел слово сказал. Что вот она, и это ее воспитанники. Отпевали Киричук, и отец Павел, и отец Модест, и отец Борис отпевали. Вот это говорит  это же их воспитала, вот и ее отпевали 4 батюшки.

(55.53)ДМ: Отец Борис это ваш, да?

(55.54)ОБ: Да. 4 батюшки отпевали.

(55.57)ДМ: И он тогда говорил...

(55.58)ОБ: ...читали по очереди.

(56.02)ДМ: Он тогда говорил, что...

(56.03)ОБ: Говорил, проповедь сказал. У меня даже где-то текст проповеди есть, но не знаю, где. Перед ее...

(56.10)ДМ: А что он говорил там в проповеди?

(56.12)ОБ: Перед ее гробом. Ну вот говорил, что она очень крепкая духовно и вот воспитанник ее  семинарию окончил. Что сироты, не бросила, поддержала. Ну у меня от родителей были духовные (неразб), ну и ... И мы ее так же любили, как свою бабушку. Она по возрасту бабушкой нам была. вот и заменила нам мать и отца в войну. Защищала еще, сироты обобранные, еще старались обокрасть и обмануть глупых детей. Она это вставала на нашу защиту. И она была не совсем дряхлая в то время. 59 лет ей было в 41-ом году. Пожилая женщина, но она такая энергичная была и... Так что вот мы под ее защитой... Придем из школы, все-таки дров приготовим, лучинок приготовим, придем из школы, у нее обед сготовлен. Голодные не сидели. Хоть хряпу, хоть крапиву, хоть что. А она там на лосточке сальца пожарит лучок, заправит, то там каких-то там сушеные тогда... сейчас я не знаю, продают сушеные мелкие окунечки. Тут же мелкими сетями это окуньков ловили, и продавали сушеные крестьяне мерочками...

(57.55)ДМ: Это она вас посылала с отцом Модестом помогать там другим ссыльным, да?

(58.00)ОБ: Ну вот, кому мы пойдем дров попилим, кому это чего там поделаем еще, не знаю, не помню.

(58.08)ДМ: Тоже монахиням таким же, да?

(58.09)ОБ: Нет, старикам, не монахиням. Монашки все жили уже, как монастырь закрыли, жили все при..., я говорю, у Сергиевских на кухне матушка Магдалина была поварихой, кухарничала. Потом там, кто-то там в Москве уже наследники просто дом охраняли. Вот сейчас за гостиницей Березка там дом стоял деревянный старинный, тополя серебристые росли кругом, там монашка Рипсимия была, читала, все время у нее Библия была открыта. Толстая Библия с картинками, помню. Я один раз там чего-то послали меня туда один раз, и вот она так это все читала. Она просто сторожила этот дом. А наследники были в Москве. А потом уж и не знаю, я вот смотрю, теперь уже нету, это ж все каменные теперь постройки, новые. Снесено все там. Она умерла матушка Рипсимия, даже не знаю, когда и кто ее хоронил, не знаю. Я знаю, что она... Ну вот все. То две монашки купили какой-то домик тут, матушка Елизавета и Мария Ивановна вторая, на двоих домик, это где-то тут против поликлиники в следующем квартале были, жили. Там они нам давали другой раз это... мы покупали картошечку, росточки там сажать вот это. Вот и это, на двоих один домик жили, огородик, вот так. Кто на родину уехал в деревню, кто куда.

В02 - ИЮЛЬ 2012 - ВВ-06

В02 - ИЮЛЬ 2012 - ВВ-06

Расшифровка: Т.И. 10 октября 2012 г., 19:42

(00.29)Х: Лесенка с отдельным входом. Вот тут этот (неразб)-то 25 метров, прихожая.

(00.46)ДМ: Это был вход для посетителей, да?

(00.48)Т: Да, для больных. И больные сидели там, ждали, доктор выходил к ним, осматривал, лечил.

(01.00)ДМ: А тут был сад соответственно.

(01.20)Т: Кстати, Галина Ивановна хочет продавать свое жилье. Если я денег накоплю, то я куплю.

(01.30)ДМ: И сделаем музей.

(01.31)Т: Да только мне никогда не накопить.

(01.35)ДМ: Это будет музей.

(02.47)Т: Вот этой пятиэтажки не было. я даже профессору Осипову говорила, что если вот убрать эту пятиэтажку, виден наш Успенский храм. И может быть, даже он молился стоял на наш храм. И из окна его дома наш храм виден, из окна его кельи.

(03.16)Т: Вот этот дом.

(03.26)ДМ: Это вот дом прислуги.

(03.28)Т: Здесь да, дом прислуги, и вот на втором этаже, видите, одно окошечко?
(03.36)ДМ: Мезонин.

(03.37)Т: Да, мезонинчик. Как раз жил и было место его работы. Там его комната, светлая такая. Когда солнышко туда заглядывает, прямо очень, очень светло. Но это я даже не знаю, надо потом договориться с Лидией. Она может быть нас пустит туда. Но давайте в следующий раз, потому что света у нее в доме нет, а вот где горит свет, там соседка нас не пустит.

(04.04)ДМ: А внизу кто жил? Вот здесь?

(04.06)Т: Во всех комнатах жила прислуга.

(04.09)ДМ: А много было прислуги?

(04.10)Т: Не знаю. Но еще жила монашка точно. Наверху еще там монашечка жила напротив. Мне надо дома посмотреть, как их звали.

(04.21)ДМ: Это вот такой маленький монастырь в миру?

(04.24)Т: Да, маленький монастырь. Представляете,  какой был врач, да?

(04.28)ДМ: Удивительный человек.

(04.29)Т: Удивительный человек. Мне Лидия обещала его фотографию дать переснять.

(04.31)ДМ: В советские-то годы. И мне тоже тогда нужна. Сергиевский. Хорошо. Дай Бог ему Царство Небесное.

(05.00)ДМ: А вот там дальше это дом самого врача, да?

(05.03)Т: Да, вот дом самого врача. Там мы со двора как раз были.

(05.17)Т: Сначала никак не могли попасть. Нас не очень ласково принимали. Вот и не знали, кто такой Никон Воробьев, а потом все слава Богу, подружилися.

(05.28)ДМ: Чуть повыше зонтик.

(05.33)ДМ: Еще чуть-чуть выше.

(06.50)ДМ: Все. снято.

(06.53)Т: Здесь вот, например, цвели лилии. Сейчас они спряталися, а так желтые и белые бывают лилии. Так красиво. И наш храм был виден. Потихоньку по берегу пройдет (неразб), а там уже открывалась панорама собора.

(07.20)ДМ: И когда вы были маленькой, он приходил сюда.

(07.23)Т: Вы знаете, мы маленькие ребятишки, ну, без отцов росли – безотцовщина... в принципе, я-то в той стороне живу. Вот здесь были лавы деревянные, перебежишь на эту сторону, и как раз ты попадаешь, а дома-то старые, купеческие, и что-то такое таинственное здесь было. причем, улица была очень ухоженная. И вот добегаешь до этого дома, вот где жил врач Сергиевский, особенно вечером начинает стемняться, еще не закрыли шторы, и в окна на стене... в окнах, смотришь, на стене висят картины и фотографии. Конечно, нехорошо заглядывать в окна, но мы – маленькие, нам интересно, тем более висят картины. Ну так вот, когда мне все-таки удалось в этот дом одним глазком заглянуть, на самом деле картин уже не видно, но фотографии висят и сейчас. Фотография, вернее, портрет врача и фотографии его детей. Я надеюсь, что все-таки когда приедет подруга вот этой Наденьки, которая болеет, разрешат зайти. Мне просто хочется... как сказка осталась, как мечта в детстве. Я даже не знала, что там, я и в храм тогда не ходила. Просто вот этот дом. и даже сейчас, бывает плохое настроение, я иду по этой улице, прямо вот оттуда идешь... и пожалуйста. А здесь, знаете, я пока ходила, все расспрашивала, надо же у каждого все спросить, может, кто-то что-то помнит, по маленькой-маленькой капельке. Оказывается, здесь вот, вот тот дом, там какой-то художник знаменитый, фамилия нерусская. Его картину, он рисовал здесь вот эти пейзажи даже взял, взяли Рейгану в Белый дом.

(09.13)ДМ: Да?

(09.13)Т: Да.

(09.15)ДМ: У вас тут живут удивительные люди.

(09.16)Т: Представляете? Вот, но это, это так просто к слову. Необыкновенная улица. И дальше все шли вот, дальше  врачи Белавины. Но вот я номер телефона достала Белавиной-дочки, ей тоже уже сейчас за 70, тоже живет в Питере. Может быть, как-то... она подруга вот этой Наденьки парализованной – а вдруг у нее что-то об игумене Никоне сохранились воспоминания.

(09.44)ДМ: В общем, по крупицам надо собрать.

(09.44)Т: А родственники, конечно, ну просто даже слышать не хотят. Получается, двоюродные племянники, или что-то такое. Но все равно когда-нибудь ключ подберем. Тут защита ни в какую, потому что если зайдешь в дом, и Настенька, Наденька просто, припадок у нее может случиться. Чтоб ее не травмировать.

(10.09)ДМ: То есть она внучка доктора?

(10.10)Т: Внучка врача. Которого крестил игумен Никон (Воробьев). И если вы будете письма читать, увидите, там письма к Надюше. Даже в скобочках написано (девушке, которая страдала шизофренией).

(10.27)ДМ: Интересно, а они потом переписывались с самим Сергиевским? То есть они были потом дружны, когда он уже был священником, известным человеком.

(10.34)Т: Я думаю, что переписывались. Но все равно надо спросить у Ольги Борисовны. А вот эта Лидия, которая живет в этом доме, с которой надо заранее договориться, чтобы она была дома, она говорила, что в один прекрасный момент был выброшен целый мешок с документами. Я думаю, фотография-то врача у нее оттуда и есть, а остальное, я не знаю, кто-то взял в городе.

(11.00)ДМ: То есть были документы, и все...

(11.02)Т: Родственники выбросили.

(11.06)ДМ: Чисто русское отношение к памяти.

(11.08)Т: Да, да, да. Это так Лида обмолвилась, это я уж между нами говорю.

(11.18)ДМ: То есть этот дом - это период его поры такого созревания духовного, да? когда он еще для себя решал?

(11.26)Т: Нет.

(11.27)ДМ: Или он уже был священником тогда?

(11.28)Т: Он уже был священником. Но период вот этого созревания как раз он приходил к своему другу, сыну врача Сергиевского. А вот где он жил на квартире в городе, я никак пока не могу найти, когда учился в реальном училище.

(11.47)ДМ: Мы сегодня были у дома, где жила Ольга Борисовна, когда был арест матери. И она рассказывала там, вот на камеру также точно, что отец Никон пришел как раз во время ареста. Его заставили сесть там и не выпускали, пока не арестовали, не увезли (неразб). Так что он был свидетелем в общем таких серьезных периодом в ее жизни.

(12.23)ДМ: Знаете, наверное хорошо было бы вот на камеру попытаться вот пока я здесь стою с камерой, немножко повторить то, что вы говорили мне там по дороге на фоне самого дома. Вот про то, как он появился в Волочке, первый период его жизни, помните... Если можно вот чуть-чуть еще развернемся.

(12.59)Т: Игумен Никон (Воробьев) родился в Бежецком уезде. Когда он окончил начальную школу, мальчик был очень умный развитый, вот, и с необыкновенными способностями, и отец маленького Коленьку привез в Волочек в реальное училище. Вот, где он учился, блестяще учился. Проявил способности математические, хорошо рисовал, чертил, пел в хоре, играл на альте даже. Вот первые, значит, годы учебы, ну, он жил на квартире, и чтобы как-то прожить, помогал своим друзьям... помогал своим друзьям в учебе. Там учились дети богатых родителей, и Николай давал уроки. Получалось, что он отучится в училище, потом дает уроки, потом, значит, бежит домой, делает свои уроки. То есть жизнь у него была очень такая тяжелая. Вот, особенно ему стало труднее с проживанием, когда приехал учиться его брат младший Миша, потому что нужно было уже и Мише помогать, и самому как-то существовать. Вот и... ну учился он блестяще, каждый год у него были по... похвальные листы. А закончил реальное училище с отличием уже в возрасте 20-и лет. Поступил в институт, но душа не находила покоя. Он постоянно искал смысл жизни: для чего человек живет? Ну не просто же, что родился, пожил и умер – для чего-то он живет же. И эти мысли постоянно не покидали его. Значит, и он отучился первый курс и вернулся в Вышний Волочек. Ну вот как в книге профессора Осипова написано "Письма игумена Никона (Воробьева), вот, что он в Вышнем Волочке жил в каких-то Сосновицах, но вот не знаю, где. И однажды, значит, вечером Николай просто вышел на улицу и стал просить Бога, молить Бога, чтобы Тот ему указал путь жизненный. Получилось так, что это было в 12 часов ночи, и вдруг он услышал благовест, который летел... – ой, посмотрите, радуга-то какая – высоко в небо. И благодать коснулася сердца молодого человека, и определился его жизненный путь. Он понял, что самое главное в жизни – это вера в Господа и служить надо, ну именно Господу служить. Когда он пришел на службу в собор, то уже служба ему показалася просто необыкновенной. Как будто бы он был на небесах. Вот такое у него было чувство. И значит, в воспоминаниях говорится, что он в Волочке прожил года два. И значит, очень много читал, очень много молился. И потом поступил в Москву в Духовную академию. Такой вот интересный был у него жизненный путь. А уже, значит, прошли годы, начались... да, начались годы гонений. И отец Никон попадает в лагерь. И после... в лагере он отсидел где-то 4 года, и после этого просто чудным образом он возвращается опять в Вышний Волочек. И некоторые думали, почему в Вышний Волочек? А оказывается, друг его еще по реальному училищу, сын знаменитого в Вышнем Волочке врача Сергиевского, попросил отца, чтоб тот приютил батюшку. И врач, конечно, его принял, и игумен Никон (Воробьев), игумен Никон был, стал простым садовником. Его называли даже универсальная прислуга, потому что он мог делать все. Что ни попросят, смиренно и без отказов выполнял с такой тщательностью, и просто люди, глядя на него... ну как сказать даже, учились терпению и смирению. Значит, еще можно что добавить. У врача Сергиевского была жена и... с врачом жила жена, дочка и сестра жены. И вот как раз жена, Надежда Михайловна,  и сестра, Елена Михайловна, они были просто ярыми атеистками. И были такие моменты, когда они подтрунивали над батюшкой и даже иногда подсмеивались, иногда задавали каверзные вопросы. На что батюшка даже не обижался, а наоборот отвечал даже... разъяснял спокойно, вот, не навязывая ничего. Трудился и трудился, ухаживал за садом. И даже местные жители приходили к доктору и спрашивали, какой у вас садовник, спрашивали совета, как ухаживать за яблонями и какая вкусная малина была. Вот, в доме еще значит, значит... а, игумен Никон (Воробьев) жил в доме прислуге, вот как раз у этого дома мы сейчас и стоим. И, значит, ну как вот Дмитрий сказал, что это был как маленький монастырь в миру. Потому что здесь жили и монахини из... которые тоже приезжали из ссылки и из закрытого нашего Казанского монастыря. Вот здесь нашли свой приют, и по мере возможности трудились. Значит, батюшка жил на втором этаже, и Ольга Борисовна рассказывала, когда она маленькой девочкой прибегала к нему за каким-то советом, просто даже было очень трудно, она бежала к батюшке. Потому что, как она говорила, он нам заменил папу в годы войны. И ее детское такое восприятие, она рассказывала, что очень было чисто, очень воздух был такой свежий, и пахло какой-то вот нежностью что ли. И она стояла, ждала, батюшка спускался вниз, гладил ее по головке, давал ей советы, подбадривал ее и... А даже он приходил домой к ним, точно. Он приходил домой и всегда приносил Олечке и Модесту то хлебушка, то еще чего-нибудь вкусненькое. Ну в годы войны это для детей была большая радость. И даже, знаете, он помог Оленьке справить зимнее пальто. Рассказывала она вам?

(21.22)ДМ: Воротник.

(21.23)Т: Да, он воротник даже со своего тулупа или как вот. Она сказала, пальто у нее еще сохранилося. Но я его не видела, она обещала показать. Ну это все вот такие маленькие, но очень такие приятные мелочи подчеркивают, что батюшка был очень добрый, он очень всех любил. И он своей любовью, значит, вокруг себя создал вот такую атмосферу. Ну даже вот сейчас видно, что радуга на небе. И можно сказать даже над домом.

(22.00)ДМ: А ведь и правда над домом радуга.

(22.05)Т: Вы уж извините, я рассказывать-то не умею, так, своими словами. Мое восприятие – такое.

(22.13)ДМ: Слава Богу.

(23.54)ДМ: Монахини жили здесь, в этих комнатах?

(23.58)Х: Ну вообще вот в этой комнате жила... я знаю, жили вот в этой.

(24.03)Т: Как их звали-то?

(24.04)Х: Я не помню, я думаю, что тут не одна наверное была даже, я не могу сказать.

(24.11)ДМ: Но прислуги было много у них, да?

(24.14)Х: Историю не могу вам сказать историю, потому как я... мне некому было рассказать, так что я не в курсе. Я знаю, что здесь жили в каждой комнате кто-то жил. Отдельно друг от друга, потому как здесь и дверей много было.

(24.32)Т: Смотрите, печка какая.

(24.41)ДМ: Какого это года дом постройки?

(24.45)Х: Точно не знаю. но лет за 100 ему уже наверное... вот тот дом, где я раньше жила, Сергиевский – 1907 года...Немногим наверное позднее.

(25.05)ДМ: Так. А вид? Открывает на улицу, да? вот так, да вот?

(27.19)Т: А вот смотрите, помните, я говорила вам, что пятиэтажка закрывает наш храм. И вот когда не было пятиэтажки, вот такой был вид нашего храма с этой стороны реки, вот на этой картине.

(27.31)ДМ: Это вид отсюда, из мезонина вот? как бы с этой стороны?

(27.35)Т: Нет, я думаю, не с мезонина, а просто наверное с берега.

(27.36)Х: Нет, это где-то наверное с опушки вот здесь. И я думаю, что с опушки не так видно, как у него нарисовано.

(27.46)Т: А вообще даже фотография старинная есть тоже наподобие, вот я видела.

(27.52)ДМ: Это вид на канал, да? вот этот отсюда.

(27.54)Т: Это было меньше зелени и не было больших домов. Поэтому было видно, и я, так что думаю, очень и очень...

(28.03)Х: Окно открыть, может быть?

(28.04)ДМ: А я думаю, как бы его так снять, чтобы вид из окна дома, так... Можно в принципе и открыть его, если это можно.

(28.12)Х: Да можно.

(31.27)ДМ: Я думаю, что если будет желание, Господь подаст средства. Было бы желание, правда? Тут по идее музей нужно строить.

(31.34)Х: Вот как-то чего-то мне не подается никак.

(31.38)ДМ: Ну если будет мысль строить музей, хотя бы в одной комнате, я думаю, что Господь подаст. "Музей Никона (Воробьева)", скажем. Почему бы нет? такого музея еще по-моему нет нигде.

(31.50)Х: Да, думаете, он будет... а о нем еще никто не знает.

(31.53)ДМ: Вы знаете, есть много людей по России, которые знают, но не знают, куда идти. Читают его книги и назидаются очень много людей.

(32.01)Х: Ну не много жил здесь же, совсем немного.

(32.05)Т: В детстве, в реальном училище.

(32.07)Х: Так то в Волочке.

(32.10)Т: В Волочке. А здесь с 37-го по 44-ый.

(32.14)ДМ: Причем это очень важные годы для его жизни. Так что...

(32.17)Т: 38-ой, 39-ый, 40-ой – 7 лет.

(32.22)ДМ: И место такое хорошее.

(32.22)Т: И тем более в такое время.

(32.24)Х: Место хорошее. А вы знаете, какое это было место хорошее.

(32.28)Т: Вот я только рассказывала, в детстве, вообще, просто, в советское время, скажем так, я просто... Мы ребятишками прибегали на вашу улицу. Я даже не знала, что тут кто-то жил или что, но притягивало всегда.

(32.42)ДМ: А вы давно живете в этом доме вообще?

(32.44)Х: Да... я, я сейчас скажу... где-то с 65-ого года. Ну во общем, к пятидесяти годам уже... лет 45, да. Когда я маленькая приходила, мы сюда приходили к бабушке, к дедушке, ну, наши родственники, вот как говорят: деревья были большими, вот точно так же здесь. Здесь так деревья, вы видели, какие огромные деревья. Вот, и казалось тогда, это совсем было заросли. Тропинки везде были в три ряда, и внизу и наверху. И вся трава скашивалась, потому как держали скот, было для кого скашивать траву.

(33.31)Т: Очень уютно было.

(33.32)Х: Да, было так красиво. Сейчас все травой заросло, а где трава, туда и мусорные мешки бросают, в общем. В общем – полное безобразие. Очень жаль.

(33.40)ДМ: 50 лет в таком доме? Какое счастье.

(33.47)Х: Ну в общем, да, но без слез, конечно, теперь не глянешь на наш этот островочек, что на этот, что вот там, где Гишлот. В туда ходили, нет?

(33.56)Т: В Гишлок не ходили. Скоро его отремонтируют все-таки уже.

(34.02)Х: Должны, должны были, да. Не знаю, как, когда.

(34.08)Т: Вот Гишлот когда пустят, тогда приезжайте, посмотрите. Как было до революции, так и будет.

(34.13)Х: А еще по... по реке был сплав, да. для больницы, там печное было отопление, был сплав всегда, бревна тут плавали и все очищалось таким образом. Земснаряд, как говорят, очень дорого для нашего города, почистить каналы, но... Проще наверное День города устроить с сумасшедшими салютами, чем купить земснаряд и почистить каналы. Хотя это наша гордость единственная. И то все вы уже наверное обратили внимание, у каналов эти гранитные берега уже... Слезный вообще уже конечно вид.

(34.52)ДМ: Если вам интересны материалы про вот отца Никона и других монахинь, которые могли тут жить, то в общем можно как-то обменяться адресами. У вас интернет есть электронный?

(35.01)Х: Нет. Нет, я еще живу в советское время.

(35.04)ДМ: Счастливый человек. Ну хотя бы оставьте тогда какой-нибудь телефон, спишемся, и я вам просто ориентировано могу прислать.

(35.10)Х: Хорошо. Ладно. Сейчас оставить телефон?

(35.13)ДМ: Конечно, оставьте телефон.

(35.14)Х: Давайте, оставлю. На случай всякий.

(35.31)ДМ: Вот то, что будем находить, и будет получаться что-то снять, подарим вам. Я так заметил, что что-то православное лежало, какая-то книжка лежала, Энциклопедия, кажется. Так приятно, когда верующие люди живут в таком месте. Ну вы книгу-то игумена читали?

(35.53)Х: Я начала ее читать. Я начала читать ее...

(35.55)ДМ: Потрясающая книга, правда?

(35.56)Х: Да, да, да. она хорошо написана, легко. И читается, не откладываешь. Но дело в том, что, сами понимаете, хозяйство, поэтому я читаю урывками. Так просто, но зима еще впереди.

(36.07)Т: Ничего. Начнутся осенние длинные вечера, жа зима.

(36.12)ДМ: Хорошо. Но если у вас появится интернет, я могу вам оставить свой адрес электронный.

(36.17)Х: Да, оставьте, конечно. Мало ли. У детей что-то есть.

(36.22) ДМ: И просто действительно хочется прислать кое-то. У меня много в интернете выложено.

(36.28)Х: Хорошо.

(36.40)ДМ: А вы – прихожане собора, да?

(36.43)Х: Ну, мы-то в основном в Богоявленский ходим.

(36.48)ДМ: Вот это как раз по истории Богоявленского собора, между прочим. То, что я собираю, это по истории вашего собора. Так удивительно получилось, что тема началась в Питере, а продолжилась здесь. Потому что отсюда родом вот один наш замечательный батюшка. Когда мы стали выяснять его корни духовные, они стали так интересны сами по себе, что пришлось сюда приехать тоже.

(37.22)ДМ: Вы в Питере бываете?

(37.23)Х: Ой, крайне редко. У меня там сын работает. Хотелось бы съездить, но... Родственники уже все там.

(37.31)ДМ: А сын верующий?

(37.33)Х: Ну, вы знаете, где-то глубоко наверное, да. а так...

(37.38)ДМ: Ну на всякий случай я напишу адрес храма нашего, пускай заходит, меня найдет, я тоже порассказываю. У нас храм тоже исторически очень интересный. Шмидта 39. Вот, значит, вот мой телефон, наш храм и мой интернет. Так что вот если будет такое желание, то пишите. Вы мне показали свой дом, а я вам покажу наш дом. С удовольствием.

---

(42.48)ДМ: А в этой комнате так и не жил никто? Вот не было лежанок тут, спальных мест?

(42.55)ОБ: Здесь, здесь вот умывальник там стоял. Здесь русская печка была, а тут плита вот. В плите котел, вода там горячая готовилась.

(43.12)ДМ: А-а.

(43.13)ОБ: Все разобрано.

(43.17)ДМ: А с этой стороны никого не было?

(43.18)ОБ: Павел, Павел тут, Павел какого-то привел парня, вот он сляпал эту плиту бестолковую. Но она греет, ничего, ладно. И трубу вывел вот в потолок даже, кирпич-то под потолком не разделал. Сыпется там, видите, напрямую, выступов нету.

(43.49)ДМ: Ага.

(43.50)ОБ: Надо такие сделать наверху перед потолком надо сделать...

(44.10)ОБ: Плита, она это щита-то у нее тут нет, то она топится тут кирпичинки, вот она тут обороты какие-то. Ну в общем ничего. Когда мы топили... А что вы спрашиваете? Это кухня была. это один хозяин, строил сам для своей семьи.

(44.33)ДМ: А-а, это потом поделили напополам, да?

(44.35)ОБ: Конечно, у нас тут все слышно. Эту спальню он заделывал. Тут вот дверь, это была кухня, а это проходная столовая была. Это вот дверь тут была. И вот это там это парадная, коридорчик, он там небольшой был. Это вот снесла она сейчас, какую-то ерунду построили ей со страшным (неразб) да струганными досками, идиотство какое-то. Ну вот, так вот это был коридорчик, ну там ступеньки три. Крылечка такого закрытого не было. коридорчик, с коридорчика это как бы прихожая темная была вот так у них отгорожена. И в прихожей три двери. Налево в гостиную, туда вот налево. Там вот такая была... камин изразцовый, он сейчас сохранен в порядке. Вот изразцы доверху наискось. А топки все были вот с прихожей, туда в камин и сюда топка. Тут был простой камин, не изразцовый, так. Вот это дверь тут, не такая... а такая дверь тут замурована. Крючочек только был на двери. Вот закрыт крючочек и это... как я помнила, вот. а здесь это была тоже вот так камин, вот наискось камин. И это... но уже топить, раз она продала мне уже, топить не оттуда с прихожей, там заложили. А вот с той комнаты оттуда вот так.

(46.16)ДМ: То есть проходили отсюда,

ОБ: А?

ДМ: проходили отсюда туда, сюда проходили. Потом сюда, да? этой двери не было?

(46.25)ОБ: Ну тут камин был. А топить, ходить приходилося вот так. Я купила, там из милости была высланная жила Надежда Захаровна, это генеральская дочка. Она некрасивая, приданое было хорошее ей дано в молодости, их две сестры. Та, красивая, вышла замуж, но правда, не знаю, куда она делася, красивая. А эта, некрасивая, это жених у нее забрал все деньги, свез ее в Грузию, там в Грузии в окно с ножом влез: убью. Ну она скорей уехала до революции к родителям. Вот и все это приданое-то было строченые вот такие простыни, строченые, с инициалами... ну а потом советская власть распорядилася всех на выселку. Вот она, как высланная. Я даже не знаю, откуда она выслана, из Питера или с Москвы. Вот она там старушечка лежала на кроватке. Вот ходили через, эта комната вот как бы мне, это Марьи Николаевны комнату, тут ее кровать была. комод вот этот Марьи Николавнин старинный вот тут стоял. вот и она тут умерла на этом месте. Опекунша моя. Я замуж-то вышла, там на Московской оставила ее, но потом-то вот здесь побольше уже дети. Мы в Куженкине, отец Борис служил там, приход денежный, накопили. Это уже Павлик родился, третий, и вот она мне... Она мне предлагала сначала, когда мы дом-то продавали свой родительский, 67, она мне перед продавала, сестрин, как бы сестры, но там мало места. Вот мы и не купили. Потому что надо было там строить туалет, печку строить. Потому что там прихожая и посередине дома четыре спальни было. вот с прихожей войдешь в ту спальню, и с той спальни еще в ту, параллельно гостиной была спальня одна, напрямую вторая. Потом вот значит здесь это сюда столовая проходит и в кухню проход и с кухни уже старикам спальня была с лежанкой с изразцовой. И из нее вот еще вот сюда была моя вот теперь, ну где старушка жила, вот когда я купила, лежала. Так что я купила, она так еще сколько-то лет тут пробыла, года 2 потом? скончалась.

(49.22)ДМ: Мария Николаевна, да?

(49.23)ОБ: Нет, та вот старушка, которая я купила тогда, вот. А Марья Николаевна в 77-ом, а я покупала когда Павлик родился, в 64-ом.

(49.35)ДМ: Так что она пожила еще здесь сколько же? 10, нет.

(49.39)ОБ: Марья Николаевна? В 64-ом вот я уезжала, Павлика даже ей оставляла маленького.

(49.45)ДМ: 11 лет была?(49.48)ОБ: Да, наверное. Вот она в 64-ом, в 77-ом. Скончалась 95 лет. Она слепая лежала 7 лет. Ее тут (неразб) привозили, вот тут диван в Куженкине там кто-то выползовский мастер очень хорошо диван сделал, две табуреточки. Диван стоял там в моей комнате, вот. А тут они полные хозяева. Вот ее поднимут с кровати, оденут халатик, приведут на диванчик. Вот, а там стол стоял ее, там они обедали. Вот а тут в кухне были русская печка и плита так и было. это вот потом уже Павел сломал все, когда после армии сюда.

(50.35)ДМ: А вы не покажете, где это был стол, вот у него обедали? Где Марья Николаевна сидела на диване там в комнате?

(50.42)ОБ: Ой, милый, у меня там разгром. Вот я откупила у Надежды Захаровны этот дубовый стол ее раскладной. Он там стоит заваленный, и буфет откупила ее старинный. У нее буфет вот тут стоял. Когда покупала, вот тут наискосок буфет с угла на угол стоял, буфет ее. Вот стулья венские тоже ее откупила. А она забрала все туда в бывшую баньку во двор. Ну я говорю, Надежда Захаровна, не продавайте, там я не купила, а потом она эту уже стала продавать. Нет, я все равно буду умирать, все надо разделить, вот все такое. Она по-христиански на пять частей разделила. Вот, 25 тысяч, 28 с мебелью в то время, что она это... Ой, Господи. Своему мужу 5 тысяч написала, там на книжку положила. А остальное она вот этому, который нас венчал, Дюкову 5 тысяч дала, чтоб он умрет, за нее молился, а он от инфаркта скончался. После этого, вскоре из Волочка его перевели куда-то, а в Великие Луки. Тогда Великолуцкая епархия сделалась, его перевели туда в секретари к архиерею  новоявленной епархии этой Великолуцкой. Небольшую область сделали Великолуцкую, и епархия, значит, там получилася.

(52.23)ОБ: И вот наши тверские и псковские там соединились в Великолуцкой епархии, и вот этот наш отец Сергий Андреев, у которого Ольга Сергеевна жила, инженер уже был священник, он тоже туда попал в эту уже Великолуцкую епархию. А потом скоро аннулировали эту Великолуцкую епархию, и тогда присоединили ее не обратно отдали части тверские к Тверской, а все к Псковской присоединили уже Великолуцкую епархию, когда аннулировали область Великолуцкую. Ее присоединили к Псковской области. Ой, так что это... Отец Сергий попал туда вот, сначала в Ельне служил, потом даже в Присках...

(53.20)ДМ: А чей это портрет висит?

(53.21)ОБ: А, это вот, знаете, этот епископ, уже архиепископ Нестор. Это вот самый молодой, самый последний иеродиакон, монах украинский это с Киево-Печерской лавры. Как он это... ну питерское подворье-то было Киево-Печерское.

(53.48)ДМ: А, Оптинская пустынь сейчас.

(53.52)ОБ: Там это в Питере?

(53.55)ДМ: Да.

(53.56)ОБ: Ну да, там вот говорили, что-то другое там теперь.

(53.59)ДМ: Там подворье Оптиной пустыни.

(54.01)ОБ: А, Оптиной пустыни.

(54.02)ДМ: Он оттуда был, да?

(54.03)ОБ: А?

(54.04)ДМ: Он был оттуда?

(54.05)ОБ: Ну он был самый молодой тогда посланный вот в Питере. Когда закрывали эту.. Подворье Киевское... А вот Марья Николаевна все 10 человек семьей ходили туда молиться. Вот с мужем и с мамой вдовой и с семью детьми.

(54.21)ДМ: На Оптинское подворье?

(54.23)ОБ: Не на Оптинское подворье, ну а вот

ДМ: Киевское

ОБ: Киевское подворье. Они там это недалеко жили.

ДМ: А где они жили недалеко?

ОБ: Они жили на 7-ой линии Васильевского острова. А я не знаю, где это, близко, нет, но они туда ходили.

(54.38)ДМ: На 7-ой Андреевский собор находится.

(54.40)ОБ: Тоже она вспоминала Андреевский собор.

(54.43)ДМ: Трехсвятительская церковь находится. Благовещенская церковь.

(54.44)ОБ: Ну вот не знаю.

(54.48)ДМ: А ходили в подворье, да?

(54.49)ОБ: Ну и туда и Андреевский собор был духовник у них. Я знаю, что тетю Лелю венчал какой-то монах из этого... Киевский...

(55.00)ДМ: А как звали духовника?

(55.02)ОБ: Ну я не помню, вот она отца Андрея вспоминала. По-моему с Андреевского собора отец Андрей был.

(55.09)ДМ: С Андреевского собора? Фамилию не называла?

(55.15)ОБ: Ой, с того времени потому что у нее одно время был конфликт с мужем с этого... вот она говорила, что батюшка... Вот как сейчас и говорят по телевизору, что раньше духовенство все улаживало, все семейные конфликты по-христиански, а теперь с улицы рядятся, разводятся. Сейчас побежали, на развод подали и дело с концами, потом опять с другими сходятся. Снова второй раз.

(55.49)ДМ: И духовник как? уладил?

(55.51)ОБ:А?

(55.52)ДМ: И духовник уладил конфликт?

(55.53)ОБ: Да. Она все сказала, а потом он сказал, пусть придет супруг, муж. Ну вот. ну как они верующие, исповедались, причащались, в храм ходили, все. ну вот, а потом и супруг пришел. И все, батюшка, да, все, подействовал все, положительно.

(56.15)ДМ: Это в Андреевском соборе, да?

(56.15)ОБ: Да, вот отец Андрей какой-то она вспоминала.

(56.20)ДМ: А какой это год был примерно, какие это годы?

(56.24)ОБ: Не знаю, она молодая была, это она из своей... она тут всю войну с нами жила, мы это с коптилочкой вечерами... Ну это-то по-моему не при Модесте, это только она мне говорила, уже гораздо позднее, когда я старше стала. Вот это, а так-то мы сидели всю войну вот что-то читали или она рассказывала.

(56.48)ДМ: Вот здесь сидели, да?

(56.50)ОБ: Нет, не здесь, на 67.

(56.53)ДМ: А, там на Урицкого?

(56.54)ОБ: Здесь я купила уже...

(56.55)ДМ: Да, да, да, понял. И она рассказывала о своей жизни, да?

(57.00)ОБ: Да, она много рассказывала. И вот я своим этим, Римме говорю. Она говорит, мы ж ничего не знаем, ты больше знаешь про бабусю. Ну так, я говорю, 10 лет я с ней отжила. А потом уехала. Уже замуж-то... 10 лет я с ней.

(57.18)ДМ: А муж ее чем занимался?

(57.23)ОБ: Павел Александрович? Марии Николавнин-то?

(57.25)ДМ: Да.

(57.26)ОБ: Ну вот на 7-ую линию она замуж вышла. А она воспитывалась с двухлетнего возраста, вот, ее мама очень такая кокетливая, легкомысленная была девица, вот. А эта бабушка держала на Средней Рогатке гостиницу. Вот, у нее был дом там ночлежный этой. И это сын стоял там за буфетом. Там и повар 40 лет у бабушки жил со Старой Русы очень религиозный, говорит, повар. Ну вот, она с двух лет забрала... Она с мужем была в Минске тогда это. Вот эту девочку она забрала и с двух лет Марья Николаевна росла у строгой бабушки. Вот там, и вот где она на Средней Рогатке она ходила, говорит, в Чесмен...Чесмен

(58.26)ДМ: Чесменскую церковь?

(58.28)ОБ: По-моему там рядом, она вспоминала.

(58.30)Да, Чесменская церковь.

(58.30)ОБ: Вот, ходила. Там раздевались они там, богаделки, говорит, и вот там раздевались, вешалочка и в храме молились. Это вот она...

(58.41)ДМ: Во дворце был храм, зимний храм, да?

(58.44)ОБ: Ну вот она мне рассказывала, я не знаю это, вспоминала.

(58.48)ДМ: Богадельня была.

(58.49)ОБ: Да, да, вспоминала.

(58.50)ДМ: То есть в Чесменскую богадельню она ходила на службу?

(58.53)ОБ: Да, это вот уже будучи воспитанницей своей родной бабушки. Мать ее не воспитывала. Вот, а у матери вырос  мальчик, брат ее.

(59.05)ДМ: А мать жила в Польше в это время, в Минске?

(59.07)ОБ: Нет, они в Белоруссии были, это муж был этот, ой, Господи... ну какой-то государственный чин с погонами.

(59.19)ДМ: Военный?

(59.20)ОБ: Ну он это, ну из полицейского звания какого-то.

(59.24)ДМ: Жандарм, да?

(59.27)ОБ: Ну вот я не знаю. Да, туда отправлен был. Не знаю я. они все пообрезали, сожгли это Анны Иваннинова супруга тоже. И он куда-то уехал и где-то отдельно скончался. Писал письма, Марья Николавна говорит. Но она не жила-то с отцом, считай, с бабушкой жила. Но вот бабушка ее очень почитала Серафима Саровского. И она возила, со своей внучкой ездила 3 раза в Саров. Вот, а когда внучку свою двадцатилетнюю она выдала замуж вот за Павла Александровича Изотова, на 7-ую линию, значит, она попала там жить к нему в дом. Так это она уже тоже склоняла мужа ездить в Саров. И они уже с детишками ездили, может, первый раз даже без детей, не знаю. Нет, наверное, уже после, как дети, потому что у нее сразу там родился это первый ребенок-то через год. В общем, она 4 раза с мужем и с детьми ездила тоже в Саров. И у нее был бочоночек, такой стеклянный, пробочка сверху. И вот это полный бочоночек святой воды в 16-ом году привезли. И вот она его аккуратно, ну привозили-то регулярно, но это последняя вода уже в 16-ом году привезена была. А уже революция в 17-ом, уже не поедешь, ничего. Начались это тут всякие отнимания, ну так же как у моего дедушки тут (неразб) дело отняли, а у него это похоронное бюро было, тоже также он уже не хозяин, как вольнонаемный, там все. А уже в доме было в ихнем...

(01.01.17)ДМ: То есть у него похоронное бюро было на Васильевском острове?

(01.01.19)ОБ: Да, да, вот.

(01.01.21)ДМ: Изотова?

(01.01.22)ОБ: Да, да, вот супруг ее.

(01.01.23)ДМ: На седьмой линии?

(01.01.25)ОБ: Да, был. Вот я дом номер позабыла. Четырехэтажный дом. это уж он построил, а она замуж вышла в дом с мезонином. Вот говорит, во втором этаже были такие окна со ставенками и внутри зеркальца были, зеркальца в ставенках вставлены, что некультурно сидеть у окна и выглядывать на публику, голову высовывать в старину, смотреть. А вечером публика гуляет, и вот значит ставенки так расположено у них зеркало, что, говорит, сидишь и смотришь в зеркала, что там внизу...

(01.02.07)ДМ: Близко от собора жили?

(01.02.09)ОБ: А?

(01.02.10)ДМ: Близко от собора?

(01.02.11)ОБ: Я не знаю. какой дом номер-то я забыла. Вот я... мне очень хочется этот дом посмотреть, как он сейчас выглядит.

(01.02.21)ДМ: Припомните, что она говорила? далеко это от чего-то было?

В02 - ИЮЛЬ 2012 - ВВ-05

В02 - ИЮЛЬ 2012 - ВВ-05




Расшифровка : Т.И. 4 октября 2012 г., 21:06

В02 - ИЮЛЬ 2012 - ВВ-05

(00.01)ОБ: И вот это Марья Николавна эту воду последний бачок Саровской воды очень аккуратно хранила. Оказывается, и сюда приехала, и все она была у нее закрыта. Она ее никому не отдавала. И вот полбачка, долго вот полоса внутри вот белая, полбачка выпито видимо поначалу, а потом уже вот она уже там эта полосочка усыхала, она ее долго не тратила. Ну вот, и это я за иконами я как-то убиралася, пыль вытирала. Бачок вытираю и вот это – стеклянный он такой, бочечька как бы лежачая, пробка сверху. Вот основание там плоское, где-то он у меня в буфете тот бачок остался у меня. И смотрю в воде плавает яйцо, как вот гусиное, вот такое большое, тоже прозрачное, на дне лежит. Я говорю: Марья Николавна, смотрите, в воде яйцо такое прозрачное. И вот оно так колыхается, колыхается. Я говорю, Марья Николавна, что это такое. Вода престоялася в виде яйца вот, форма бачка этого, бочоночка, не бачка, бочоночек. Форма бочоночка, и вот вода там оседала как-то кристаллы эти. И как раз вот в телевизоре говорили на той неделе. Что вот как святая вода имеет какое свойство. Вода запоминает чего-то там вот. Почему она целебная в источниках-то. Ну вот, вот и Сергиевская в Лавре такая ж вода, как Саровская. Так же устоялась у меня в бутылке, на дне был шарик стеклянный такой, с Сергиевой Лавры мы привозили воду. Тоже стояла у меня в бутылке. Ну вот, там бутылка стеклянная, а это вот бочоночек такой. И вот – яйцо. Я взяла, начала трясти, и оно стало расходиться. Я затрясла, и оно вот такими длинными стрелами, все яйцо это водяное разошлось. Ой-ой, вот я говорю, зафотографировать бы было надо. Ну и в общем все соединилось, вот стала общая вода, разошлось это яйцо. И вот она эту воду – пол-литра нальет простой воды сырой и только столовую ложечку туда вливала Саровской вот этой из бочоночка, и пила все это натощак водичку. И вот как раз до... она ее всю допила.

(02.56)ДМ: До конца жизни?

(02.57)ОБ: Да.

(02.58)ДМ: То есть она пила ее сколько ж лет-то получается?

(03.01)ОБ: А?

(03.02)ДМ: Сколько ж лет она пила этот бочоночек?

(03.04)ОБ: Ну вот это с революции, с 16-го года. В последний раз они в Саров это привезли бочоночек.

(03.12)ДМ: 60 лет?

(03.14)ОБ: Да, там литра 2 – 2,5 было.

(03.16)ДМ: 2 литра пить 60 лет?

(03.18)ОБ: Вот она берегла. Вот полоса, на полбочонке полоса белая, там даже не вымоешь, туда не заберешься в эту пробку-то. Там это надо, ну, порошок, или вот это... толченая скорлупа, чтобы вымыть серединку-то, как на половину вода стояла. На половину скоро она выпила, видно, что. А потом она вот это полбочоночка уже она, не знаю, берегла, ни детям, видно, не давала, никому. Муж наверное вот когда скончался...

(03.58)ДМ: А когда скончался муж?

(04.01)ОБ: Муж-то скончался в это, уже в революцию, я даже не знаю, чего-то я сейчас не припомню, там не вернулся из выселки. Из выселки не вернулся. Ну вот, там это, ну как же это...

(04.18)ДМ: Его ссылали?

(04.20)ОБ: На 2 года за искривленную линию воспитания детей. Вот младший сын-то там молол, что надо Смольный подорвать, вот арестовали и все.

(04.32)ДМ: А в каком году его арестовали?

(04.37)ОБ: Ой, не знаю я. я приблизительно там может в двадцатые какие-то годы.

(04.56)ДМ: На 2 года, да?

(04.57)ОБ: А?

(04.58)ДМ: На 2 года отправили в ссылку?

()5.01)ОБ: Да, этих детей выпустили. Одного этого Бориса... Борис там говорит в бане мылись в мужской, он говорит: валите все на меня. Ну он понял, что он болтал языком то, что не следует. Ну они дома вот чего-то говорили, что вот в Смольном там какая-то мразь завелась, ну вот, а он как бы это: кто бы его подорвал, чтобы вывелась бы эта... Ну тогда же делали потом НЭП, НЭП Ленин сделал. Сначала-то они это все отобрали, а потом они НЭП сделали вот. Павел Александрович они там это в том доме на 7-ой линии где-то, где ж они их кормили-то? У них же отобрано было уже это похоронное дело-то. Он как вольнонаемный был нам в этой, но они, в НЭП они все-таки он тоже там очень трудился. Видимо, он уже... не знаю, как там это все складывалось. Да, тогда уже, можно сказать, это с четвертого года Дима там, где-то шестого Маруся года рождения. Но она уже барышней была, лет 15, может, если шестой... Ну вот это НЭП-то до 27-го года что ли, говорили тут не так давно НЭП-то. Я думаю, а когда ж НЭП-то кончился – у меня вопрос. И вдруг слышу по телевизору, разбирали про это.

(06.48)ДМ: Так он во время НЭПа был снова предпринимателем?

(06.51)ОБ: Нет. Вот он открыл чайную, кофейню, вот какую-то. Там вот мать уже вдова, Марьи Николаевны мать с ними жила уже тут, она вот сидела вот как вот, чайники чтоб кипели, кофе там заваривали. А он это делал еще... ой, Раечка...

(07.14)ДМ: А Мария Николаевна чем занималась тогда в кофейне, в чайной?

(07.17)ОБ: Они с Павлом Александровичем вот пекли пирожные. Он украшал. Она говорит, трубочку там, крем взбивали, и это украшали там пирожные виньеточками, цветочками. Вот все вручную, говорит, выжимал. Вот, вот она говорила, что чайную. А как тоже... это было в голодное время вот. Дети старшие уже им по 13 лет, 14 вот это было, старший мальчик и девочка. Она уже с 13-ти лет пошла тоже работать кассиршей уже.

(07.56)ДМ: Кто?

(07.57)ОБ: Старшая дочка ее. Вот, она говорит... Ну всех детей она уже всем не берегла, а уже все работали, кто как мог. Вот, главное голод-то был, засуха-то на Волге люди людей ели, это 22-ой год засуха, а они такой урожай привезли с это... имения там. вот это Троицкая одна она была тут их много детей было 3 сына и чуть ли не 5 дочерей Троицких вот вышневолоцких. Она была замужем за профессором Райским, детей у них не было, было имение. А этот профессор Райский раньше ведь вот на дому был гинеколог, врач-акушер гинеколог, роды на дому принимал, приглашался. А этот профессор Райский там детей лечил там все этих вот, и даже и взрослых, не знаю, там знакомство-то по медицинской линии. Вот, и... а в 22-ом году уже у них все были детишки, там тете Ксении сколько было, если она 15-го года, вот маленькие все были это...

(09.17)ДМ: Так Марья Николаевна работала с мужем тогда во время НЭПа, да?

(09.21)ОБ: Да.

(09.22)ДМ: А после НЭПа как, когда...

(09.23)ОБ: Да, так вот как это НЭП-то получился, что они открыли-то. Вот они в 22-ом году там все вырастили, привезли. Люди голодали в Питере, а они там все поливали, все детишки поливали, свекла, морковь – все выросло...

(09.40)ДМ: Это кто привез?

(09.41)ОБ: Марья Николавна, муж приезжал на выходные, где он там работал.

(09.45)ДМ: А где у них было имение?

(09.47)ОБ: Ну вот не знаю, где у профессора Райского было имение, не знаю.

(09.50)ДМ: Так они работали у профессора Райского?

(09.53)ОБ: Нет, ну вот дадена земля в имении на лето, вот они там сажали...

(09.59)ДМ: То есть они арендовали у профессора землю?

(10.01)ОБ: Арендовали, да, да, да. муж на выходные приезжал, Павел Александрович.

(10.05)ДМ: Далеко от Питера?

(10.06)ОБ: Ну вот я даже не знаю. К сожалению, даже не знаю.

(10.09)ДМ: И они привезли урожай, а потом?

(10.11)ОБ: Привезли, были сытые. А потом это вот опять... ну, постучался какой-то старичок с Псковской области, оказывается, приехал, уже НЭП начался после 22-го-то. Ленин-то вот этот НЭП-то разрешил. Он это привез продукты, молочные, творог там, сбитое масло свое там, сметану, чего там он привез. Ну вот ходил по домам, стучался это, и это... ну они все купили у него и... Так уж Господь прислал. Ходил дедушка, вот продать надо продукты ему не на рынке, а вот по домам. И они взяли адрес, он сказал приезжать можно, на месте покупать вот, псковские вот, я даже не знаю, куда они это псковские ездили. И они, вот, ребятишки, старший сын и вот старшая дочка с братиком, они туда потом наезжали. И вот на основе этих продуктов, которые они оттуда привозили, дети, вот они уже решили кофейню открыть. И вот... яичек привезут оттуда, творогу, сметаны, молока там. Может, молока-то много и не привезешь, а вот именно... там же псковские они еще и со сметаны масло сбивали сливочное, очень хорошее, вот мы даже...

(11.57)ДМ: А где это было в Псковской, не помните район?

(12.01)ОБ: Ничего не знаю.

(12.03)ДМ: Хорошо. И кончился НЭП, и что они делали дальше?

(12.05)ОБ: Ну вот, потом это...

(12.08)ДМ: У них отобрали чайную, да?

(12.11)ОБ: Ну как отобрали? Где они эту чайную помещали, я даже не знаю.

(12.15)ДМ: На Васильевском острове?

(12.17)ОБ: Ну, видимо, там, где похоронное бюро у них было.

(12.22)ДМ: угу. Понятно.

(12.24)ОБ: Но похоронное-то бюро уже отобрано было, а в нем работали 2 этих приказчика. Приказчика-то как-то она называла приказчика. Один был хороший, верующий. Даже когда уже я в Котлах была, Марья Николаевна его встретила, и он это, там всю жизнь проработал. Второй был нехороший, он – второй утаивал у хозяина деньги, а хозяина спаивал. Ну вот, ну в общем, которые нехорошие, плохо кончили, а хорошие остались, Господь всех сохранил и спас. И вот она привезла целый рулон этого... бахромы, хорошей бахромы, такой как бы... вот забыла я белой или желтой бахромы, чего-то я забыла. Мы в Котлах, на приход уже приехал отец Борис, она приехала, и вот потом из Питера привезла... Я китайские шелка тогда продавалися, я накупила китайские шелка, там все бедно-нище было, там то клуб, то церковь, то клуб, то церковь, вот все так это было. И иконостас откуда-то отец Борис привез, и ставил, красил. Вот одно облачение единственное было, и то он это уже тут порвал и все, и запачкал. Марья Николаевна там все это чинила, отстирывала епитрахиль, вот. И мы понашили такие платы в иконостас под иконы, крестики...

(13.58)ДМ: Так Марья Николаевна после НЭПа куда пошла дальше работать? Когда кончился НЭП?

(14.07)ОБ: Марья Николаевна, ой, я сяду, работать, никуда она не работала. домохозяйкой работать.

(14.16)ДМ: То есть кончился НЭП и кончился... кончилась чайная, да?

(14.19)ОБ: Да.

(14.20)ДМ: А чем занимался муж?

(14.26)ОБ: Ну вот в НЭП он даже прогорел один раз, его обманули на прессованном сене. Что-то дешево продавали прессованные тюки сена, она рассказывала. Ну вот, он там проверил, ему хороший тюк показали, а когда уже все прислали, всю массу, оказалось оно там подмоченное, подгнившее все. никто у него и не купил это сено.

(14.53)ДМ: А он торговал сеном разве?

(14.55)ОБ: Ну вот такое... был момент. Не торговал он сеном. Вот в НЭП кто-то предложил ему.

(15.06)ДМ: А просто это такая сделка по ходу дела.

(15.09)ОБ: Сделка, да, единичная.

(15.11)ДМ: Понятно.

(15.11)ОБ: Ну и все пропало.

(15.13)ДМ: Прогорел, да?

(15.13)ОБ: Прогорел.

(15.16)ДМ: А после НЭПа чем занимался?

(15.21)ОБ: После НЭПа вот их видимо арестовали. Чем он занимался? Всех арестовали, потом выпустили ребят, а Борис видно сидел. Бориса сажали в такую, закрывали, что ни сесть, ни лечь, только стоя, босиком, крысы по ногам бегают. В нижнем белье заперли в такой в каменный мешок. Вот, что говори, чего ты там хотел. Он сказал, врал, врал, выдумывал уже там, что хотел подкопать, сделать... Ну что там? Болтанул мальчишка, донес другой, этот бдительный мальчишка, что про Смольный большевики там чего делают. Уже репрессии-то были бесконечные. Ну вот это...

(16.16)ДМ: Его держали в Питере?

(16.17)ОБ: Да. вот и он там начал уже врать, сказал, что валите все на меня, вы ничего не знаете, я буду сам выкручиваться; я болтанул, я знаю, понимаю. Ну вот, он там молол, молол, что хотел туннель выкопать, под Смольный подкопаться, туда войти – в общем это. Ну вот они потом вот говорят: дурак ты, дурак и все. Вот от дури-то вот насколько-то посадили, а мужа вот, отца за искривленную линию воспитания детей. Дома вот что-то папочка сказал, Павел Александрович, ну а этот парнишка тоже, что-то... Потому что они приехали-то, им было сюда-то в тридцатом году-то, тетя Ксения, самая младшая, 15 лет ей было в 30-ом году, сюда она вот в Волочек приехала, - уже все: дом отобрали и выслали в 24 часа, нет, в 48 часов, чтобы и не было уж в Питере в 30-ом году. Дедушку обобрали, неделю вывозили 67 с Урицкой, все добро, одни стены оставили, и иконы без риз, и ризы содрали все. а ей тоже уже все в 48... они там срочно все продавали. Она заболела воспаление что-то такое у нее никак легких, она там пряталась там у дочки. Дочка уже замужем была.

(17.55)ДМ: То есть в 30-ом году...

(17.57)ОБ: Ее сюда выгнали совсем, дом отобрали четырехэтажный...

(18.02)ДМ: Именно сюда в Волочек?

(18.04)ОБ: Да куда хочешь.

(18.05)ДМ: А почему она приехала в Волочек?

(18.07)ОБ: Потому что вот Райские их выручали в 22-ом, знакомы были, она Райская-то урожденка Троицкая, супруга профессора-то. Детей не было у них.

(18.16)ДМ: А-а. Понял. То есть она приехала к подруге...

(18.23)ОБ: А?

(18.23)ДМ: Она приехала к подруге, которая ее выручала.

(18.25)ОБ: Ну не подруга, но уважаемая

ДМ: Знакомая

(18.30)ОБ: Профессора супруга вот. Тогда им предоставили дачу, они вырастили урожай, поливали там все, говорит, и тетя Ксения маленькая с леечкой, и мальчики-двояшки с ведерочками все поливали, поливали. Как раз откос был, река внизу, очень место-то хорошее: юг и это все солнце пекло, только поливай.

(18.55)ДМ: А дедушку вашего с Урицкого 67, когда, в каком году?

(19.00)ОБ: В тридцатом. Моденьке два... две недели было. ну, я ж говорю, мама вот осталась без грудного молока, он только мамино две недельки попил грудное молочко. У нее от нервного стресса пропало молоко грудное.

(19.180ДМ: То есть пришли и забрали все имущество, увезли...

(19.22)ОБ: Ну вот дедушкины все эти окна, которые сейчас вот женщина из окна смотрела, говорила все это вот это, это же дедушка занимал весь низ. Ну общая кухня была и кладовка. А папа, как вот комсомолка жена была, дедушки мезонин вот папе. Так вот там не тронули. Вот почему эта Казанская в ризе икона, и такая другая Скоропослушница у Модеста в ризе, это потому что у папы с мамой были на вышке. Они туда не пошли, что дедушка как бы врозь с бабушкой, с сыном. Сын как у них – квартирант. Вот даже где-то был такой блокнотик, что платил за квартиру; за мезонин папа платил. С него брали, ну советская власть же была. Ну вот, что они отдельно. Он уже жил в этом же доме...

(20.22)ДМ: Это дедушка, потому что мама была комсомолкой, так относился?

(20.26)ОБ: Да. да, вот они не хотели, папа все равно повенчался в Белом омуте. Никого не было, они пошли, повенчались, и в ЗАГСе зарегистрировались. И в том доме я родилась, в папиной комнате там, в какой-то, я не знаю.

(20.44)ДМ: А в соборе знали, что она комсомолка? Она же была в двадцатке собора, в говорили.

(20.51)ОБ: Ой, ну когда в молодости комсомолке, когда в двадцатке уже – комсомол до какого-то возраста, проходил потом. Замуж вышла уже... уже из комсомола она... что там комсомол? Она же не поехала на артистку учиться в Москву. Она талантлива, ее посылали. Она верующая же в душе-то была. Папа поэтому ее и женился. Не на комсомолке женился, а на порядочной, верующей, религиозной девушке, которая из-за вынужденных обстоятельств, что работы не давали. Она плакала, плакала, или в петлю, или в комсомол вступать. Работа – как побежала, вступила в комсомол, ей сразу библиотекарем в театре. Вот она в театре папу встретила второй раз. Папа их вывозил. В театре вот такая агитбригада, он вывозил куда-то там их тоже на выступление девочки Оленевского у папы записано в блокноте: девочки Оленевского. Вот, это вот Оленевский приют, вот вчера в дождь ходили, отца батюшки отца Никона дом смотрели, вот мимо Оленевского приюта проходили. Вот там это Бартовский дом и Оленевский приют. Там живут люди, так же как вот в нашем доме 67 живут посторонние люди.

(22.19)ДМ: То есть папа ее вывозил, когда она была в Оленевском приюте?

(22.22)ОБ: Да, шестнадцатилетней еще девочкой. Она пела очень хорошо, солистка. И декламировала. Она... хор там, хор там был у них хороший очень приютский. Там тогда хормейстер хороший при приюте. Ну еще дореволюционные все люди-то там работали воспитатели. Мама говорит, что иконочки на кроватках у девочек висели. Потом приходят иконочек нет. Куда? – Запретила комиссия. Спрятали в корзиночки свои, чемоданчики иконочки, образочки. А потом, значит, пришли, у них прошерстили на другой год ихние сумочки, чемоданчики, и оттуда иконы изъяли вообще. Вот. Вот, что делалось-то. Насильно уже. Ну вот, а потом, когда она вышла из приюта 18-и лет, я говорю, она жила у брата. У брата жена, ребенок. Она покрестила ребенка, крестная, нянькала, и работала там в детских яслях, в детском саду няней. Нашла работу. А потом она полоскала на проруби это белье, вот, пеленки. Свою одежду на проруби полоскала. Тогда люди трудились не как сейчас. А тогда и стирали ни порошка, ни мыла, а полоскали на прорубях и вымораживали белье. Вот она застудила, у нее был нарыв, ну как – питанье-то плохое – нарыв под мышкой был, лимфатическая железа нагноилась. Ну вот, и вот пока она с этим нарывом страдала, сколько – две недели, там ее место уже заняли уже. Поправилась – уже там потеряла она работу с этим заболеванием. Там уже в детских яслях другая няня на ее месте. И она осталась без работы. А эта стала попрекать, жена братнина, что когда ты пойдешь на работу, и чего ты не работаешь, и кормить тебя... как уж там говорили, кто их знает. Ну вот, мама уже человек такой, она трудолюбивая была. Она в детстве, когда там в детдоме была, они там сами девочки шили парусиновые матерчатые туфельки и плели из суровых ниток косички, такие вязали, сшивали на подметки, делали такие. Вот, и каблучки деревянные выстрагивали, прибивали это... Вот даже мама в детском доме, что и вязала, вот тут у нее такие навязаны были эти салфетки все своей работы, вот навязаны были у нее. Ее работа. Ее работу мы всю в войну продали. Салфетки и на этажерках были и накомодник шикарный был большой огурцами. Она очень рукодельная была. Тетя Валя говорит, что мама самородок была. она уже это в приют попала, у нее была профессия этой... До 13-и лет она успела до революции выучиться, живя с родителями, с 11-и лет, вот начальную школу она кончила... Книжка у меня Лермонтов – подарок ей. Старинная книжечка, написано: за хорошую успеваемость, в школе подарена маме, тут начальные классы. Потом она захотела на модистку выучиться. Ну вот шляпы шить, гаржетки там – все. и была модистка тетя Шура Шарова Александра, не знаю, забыла отчество, вот она моя крестная была потом, когда я родилась, она ее 2 года учила, вот с иголкой все это. Вот и она уже в 13 лет, 2 года отучилась модисткой могла работать. Но тут уже вот революция, и они попали в приют. Младшая, тетя Валя куда-то загород, бывшее отобранное имение какое-то господское, там набраны были и бедные и богатые девочки. Тетя Валя говорила, что когда на Московской там гулили с бонной 2 девочки шикарные богатые, а тетя Валя бедненькая бегала, хотела познакомиться, а эта бонна: нет, нет, девочка, отойди в сторонку, не надо, не надо, не надо. А потом когда после революции тетя Валя была в этом загородной отобранном имении, там уже детдом сделали этот, то и эти девочки, бедненькие, родителей, видно, арестовали что ли, кто были родители, не знаю; и эти 2 девочки попалися туда.

(27.35)ДМ: А в приют она попала...

(27.35)ОБ: Бонна отодвигала тетю Валю... А?

(27.39)ДМ: А в приют она попала, потому что арестовали родителей? Маму?

(27.42)ОБ: Да нет. ну мать умерла, а отец поехал за хлебом... куда, город хлебный-то...

(27.49)ДМ: Ташкент?

(27.50)ОБ: Да, да, да, да. Он там это писал письмо, что купил хлеба, что там тиф свирепствовал и это - письмо где-то есть его, - что я выезжаю. И все. И маме приснился сон, что какой-то крик и вот... ну он не приехал. Ну с поезда сбрасывали, грабили. Вот, а там тифом заболела хозяйка. Он пишет, что хозяйка тифом заболела, я жду, когда она поправится, вот. Я ее навещал там, она просит не уезжать, пока не поправится. Ну вот, вроде как поправилась, не знаю. Но потом он писал, что я выезжаю. А выехать, успел он или там его на месте убили или ограбили, или...

(28.42)ДМ: А здесь он чем занимался?

(28.43)ОБ: А?

(28.44)ДМ: А здесь он чем занимался?

(28.46)ОБ: А они вот выходцы из сельской местности. Вот предки этой, маминой матери, бабушки этой Евдокии Кузьминичны, предки были раньше-то крепостными. Были Путятины какие-то, князья Путятины вот где-то здесь. Я даже не знаю, где это, вот мне хочется узнать под Волочком, где это имение Путятиных было. Вот, но она сама из деревни Бабье. Вот Бабье, а он Акшонтово. Вот Акшонтово здесь на Выдропужск ехать, там много родни маминой по отцу из Акшонтово. Ну вот, а потом это приезжали на Урицкого 67, возов наставят, это колхозники уже были, с ватрушками, с кокорками. Вот, а как это война началась, я ее встретила ее что вот, такая история, мы без родителей остались - и все: ни кокорочки, ни полкокорочки, не невестили больше и ничего.

(29.56)ОБ: А почему они вас не взяли?

(29.58)ОБ: А?

(29.59)ДМ: А почему они вас не взяли тогда, когда вы сиротами остались?

(30.01)ОБ: Так они не знали, чего там, я же не знаю, где там это мамины двоюродные сестры и это, и племянницы. Я знала вот эту Пелагея, а эта Нюра была дочка. Я потом в роддоме работала, эта Нюра рожать пришла как раз. Ой, Господи. И Михаил, оказывается, брат у них был. Это я вот в войну... Продавал картошку, я их встретила вот это Михаил брат наш, да, он даже не знает(знаю). Ну ладно, 40 лет ему было, картошку продавал, хоть бы картофину дали бы, там килограмм отсыпал - ничего.

(30.42)ДМ: А почему не стали их искать? То есть родных, почему не стали искать?

(30.48)ОБ: Ну а чего искать-то? Куда мы? Мы не знаем, где они в Акшонтове там. А они-то приезжали сюда... Тут же родной рядом, вот на Садовой улице рядом мамин брат дядя Саша приходил, только газеты просил, брал на махорку. Мы газеты-то с чердака тоже все продали. Люди стали газеты продавать старые. Ну вот, у всех, у каждого во дворе у куряги вот у крыльца землица была, грядка это, махорку выращивали, табак этот сами. Везде потом пуки сушили, сами рубили это сечечкой там это все. Вот газеты продавали. Ну и мы газеты...

(31.34)ДМ: Так это брат мамы жил Саша?

(31.36)ОБ: Да, тут рядом совсем. Ну вот он сидел, когда маму арестовывали, тоже под вешалкой с Лидой. Вот которая умерла вместе, на другой день. Модест умер, а Лида здесь умерла. Я и хоронила Лиду-то. Я не поехала, нога болит,  Модеста хоронить...

(31.52)ДМ: А почему они вас не взяли?

(31.56)ОБ: Их четверо было детей. Тоже сами, он пьяница был хороший.

(32.02)ДМ: То есть просто некуда брать было?

(32.04)ОБ: Некуда брать. Все хорошо, каждый на своем месте оставался. У его супруги тоже братья были, тоже там поумирали, тоже в приют чуть ли не попали дети. Ему тоже со всех сторон собирать никак. Его старшая дочь Олимпиада в армию завербовалася, вот до Австрии дошла с фронтом. Она это... хлебы пекли они там.

(32.36)ДМ: А он тоже в приюте был, Александр, брат мамы?

(32.39)ОБ: Нет, нет.

(32.41)ДМ: А почему?

(32.43)ОБ: Они вот, вот мама осиротела вот в этом доме. Почему такое, я боялась? Я вот боялася по двору бежать вечером, прямо мурашки, 67 у нас там. вот они жили, и умерла ее мать в 65-ом, вот в этом, который дом сейчас отделанный у черных. Черные купили. Вот эта Лебедева хозяйка, тут они на квартире жили. Мать умерла, и отец пропал из этой квартиры, с комнаты, где там квартира. Сколько, две комнаты там или одна была. И мама в приют попала отсюда с Урицкого 65. В приют попала, а это, а он был на фронт взятый. Он еще как получилось? Вот первая мировая война, он был взятый, на 7 лет старше мамы, значит она 13 лет, а ему 20 уже. Да, в 13 лет мама осиротела. Ему 20 было, это он уже потом... Он еще сбежал. Была история, мама говорила. Он сбежал, они там оружия не было, вши заели в окопах. Как вот он, как он смог? Тиф был сыпной, от вшей тиф-то сыпной.

(34.19)ДМ: Какой фронт  у него был?

(34.20)ОБ: Ну откуда я знаю? Не знаю. Он умер уже дядя Саша. Он долго жил, он умер уже... Он женатый был на третьей жене. А тетя Вера-то бедная, она тоже умерла в 43-ем. Маму забрали в 41-ом, а четыре дочки у нее, они работали. И дядя Саша он всегда в торговле работал дядя Саша. На вышневолоцкой у него там какая-то была, в лавке он там продавцом и в войну и после войны где-то так более или менее немножечко хлебца... вот. а это... она в 43-ем простудилася. Послали вот этот канал, что сейчас это тут после войны копали, в войну его, и вот она там... У нас с фельдшерской тоже один день работали на этом канале. Она вот, Галя говорит, что она оттуда простудилась. Я думала, она на работе, она, там где-то спичечная фабрика была, работала, а на канале она, Галя говорит, простудилась. Воспаление легких и умерла в 43-ем. Девчонки-то все остались четыре.

(35.36)ДМ: А зачем копали канал в 43-ем году?

(35.41)ОБ: Тут я не знаю, Галя говорит. Мама-то окопы копала, а канал начали копать, я даже не знаю когда. Я думала, она на работе простыла, на сквозняке...

(35.56)ДМ: Мама окопы копала?

(35.58)ОБ: Так вот мама дизентерию на окопах получила. Всех завербовали на окопы копать.

(36.05)ДМ: А где она копала?

(36.08)ОБ: Где тут под Волочком окопы копались в 41-ом? Они пили, жарко, лето было 41-е. Пили сырую воду, дизентерией не она одна заболела. Ну вот, кто как поправился, кто как умер, я не знаю, но вот мама-то лежала дома, по-моему, на шестой или на седьмой день. Я сама выносила ей это горшок ночной. У нее, ну, была кровь в стуле. Она только: не заразись, не заразись. Только мой руки, не трогай. Выливала я вот в уборную в общую. Хлорки не было, ничего. И я это, ну я мыла. Она в больницу-то попала, уже я не помню, папа-то в Красном городке был, а вот, кто вызвал, как уж ее это в больницу-то она попала? Скорая помощь увезла? Я тогда ничего не помню ребенком. Ну вот, и это, она месяц пролежала, вот только вернулась, а у же тут все эвакуировались, вышневолоцкая фабрика в Мальцев на Волгу, там его, Мальцев, переименовали в Красноармейск. Немцев всех в Казахстан оттуда, немцы Поволжья. Немцы Поволжья было, его полностью немцев Поволжья в Казахстан. Вот а они приехали с разных мест эвакуированные вот в Мальцев попала наша вышневолоцкая  фабрика. Ну вот и это, подруга моя там с фабрикой, вот мы переписывалисьс Алечкой. Мы сидели в школе на одной парте в школе. И вот так подружились, и переписывались. Она там тоже кончила фельдшерскую в Мальце. И наши евреи все. а те незаконно сбежали с вышневолоцкой фабрикой, сухари насушили...

(38.17)ДМ: Ну давайте чайку тогда.

---

(38.27)ДМ: Так это папа говорил, что Наумова донесла, да?

(38.30)ОБ: Да, когда папа вернулся, тут все говорили. И Марья Николаевна придет из церкви, говорит: Говорят, что живы ваши, говорит. Посадили маму, вот, вот...

(38.43)ДМ: А Наумова, значит, это кто такая?

(38.45)ОБ: Ну вот, она офицерша. Вот на террасе тоже, они в Финляндии были, а война началась, офицер там ее муж, а она эвакуировалась из Финляндии там уже.

(39.02)ДМ: И она жила у вас на квартире, да?

(39.05)ОБ: С мамой-старухой. Питерская старуха, Марьи Николаевны знакомая, приехали в Волочек. Вот тоже к этим к Троицким. Вот, а там уже негде устраиваться. Ну вот, на террасу сюда на лето. Вот, а за террасу платила пайком офицерским она как-то с мамой, не знаю, чего уж там получала мама. Мама окопы копала, ой, Господи. И ничего у нас запасов не было, ни круп, ни сухарей – ничего. Как мы там прожили, просуществовали, не знаю, чем питалися. Она в больнице.

(40.00)ДМ: Так эта Наумова жила у вас, она слышала богослужение?

(40.04)ОБ: Да нет же, еврей ей дал материал. Чего она услышала? Папа в армии, мама на окопах. Какое богослужение? Уже давным-давно его не было, богослужения-то.

(40.14)ДМ: А-а.

(40.16)ОБ: Было когда-то, до этого.

(40.18)ДМ: Понятно.

(40.19)ОБ: Когда собор закрывали, молилися. Собор не открыли. Еще до войны. В войну уже ничего не было. В войну уже пошла война.

(40.34)ДМ: А в войну не собирались там...

(40.36)ОБ: А?

(40.36)ДМ: В войну вообще не собирались вместе молиться?

(40.41)ОБ: Ничего уже не было. В войну, в войну это, как вам сказать. Забирали в армию, тут сразу же побежали. Я шла с урока музыки в 12 часов дня, вот воскресенье было, помню. Я к Жерве на урок музыки ходила. Иду, с урока музыки вышла сюда на проспект – бегут. Я думаю, что такое некультурное, чего там такое: орут, кричат, бегут. А это женщины бегут плачут, мужчины идут, плачут женщины за ними, бегут ребятишки плачут. Ой, а я это иду так думаю, чего это такое.? Неприлично ведут себя на улице. Воспитанная девочка шла, такие мысли. А это вот уже в военкомат бежали.

(41.40)ДМ: А вы шли с урока музыки Жерве, да?

(41.43)ОБ: А?

(41.44)ДМ: Вы шли от Жерве с урока музыки?

(41.45)ОБ: Да.

(41.46)ДМ: А кто такие Жерве?

(41.47)ОБ: Николай Петрович. Тоже высланный, питерский. Всех Марья Николаевна знала. Вот.

(41.53)ДМ: Николай Петрович Жерве, да?

(41.54)ОБ: Николай Петрович Жерве, у них знаменитая фамилия, у них предки были военные Жерве, где-то упоминаются в этих, когда война-то была.

(42.06)ДМ: А кто он был? Музыкант? Николай Петрович.

(42.08)ОБ: Ну вот он, видимо, музыкант. Высланный, со старушкой тоже уголок снимал. Там кухонька и комнатка.

(42.16)ДМ: А где они жили?

(42.17)ОБ: Тоже там на острове. Дома вот хорошие.

(42.22)ДМ: Недалеко от отца Никона Воробьева, да вот? там же?

(42.27)ОБ: Ой, по другой улице. Вот он – сюда, а это вот прямо улица. Это вот он заворачивает, отец Никон, сюда. А это прямо где-то. Или на больнице улица, я уж не помню даже.

(42.44)ДМ: И вы брали уроки музыки у него?

(42.46)ОБ: Да, да.

(42.47)ДМ: А на чем он вас учил играть?

(42.48)ОБ: Вот пианино, которое отобрали. Пианино мне купили, когда мне было 6 лет. А толку-то с меня никакого. Это уже был 5-ый преподаватель мне.

(43.05)ДМ: Не получалось, да?

(43.09)ОБ: Первая старушка Вера Сергеевна маленькая Шляпокляк. Шляпокляк это тощая, а эта Шляпокляк темненькая вся придет, вот такая же шляпка старинная ходила на дом первая. Вот она сидит это.. нотки, нотки какие-то старинные папины. Что там в нотках (поет): Там в дали за рекой раздается шум порой: Ку-ку, ку-ку, ку-ку. Это пташка кричит у зеленых ракит: ку-ку, ку-ку, ку-ку. Потеряла детей, грустно бедненькой ей: ку-ку, ку-ку, ку-ку. Потом посмотрю, она сидит спит, моя ку-ку. Ну так хочется учиться после этого? Сразу отбит интерес к учебе вот с этой кукушкой. Ну вот, значит, потом меня уже к этой... тете Варе Корноуховой, папина гувернантка учила меня. Ходила, высокая стройная аккуратная, степенная педантичная. Ну вот, эта учила другая...

(45.07)ОБ: Эта учила, я помню, учила... Ну конечно, там гаммы, гаммы, ганоны, это вот это те-те-те развивать, как руку держать, как это вот. А смотрю, сейчас пианисты вот играют, вот (показывает), вот. А меня учили, чтобы молоточки были пальчики. Ну вот и эта, эта тетя Варя учила (поет): Пахнет сеном над лугами, песни душу веселят. Бабы с граблями рядами ходят сено шевелят. Там сухое убирают мужички его вдвоем, на воз вилами кидают, воз растет, растет как дом. В ожиданьи конь убогий точно вкопанный стоит. Уши врозь, дугою ноги и как будто стоя спит. Только Жучка удалая в рыхлом сене как волна, то взлетает, то ныряет, скачет, скачет впопыхах.

(46.08)ДМ: А чему учил Жерве?

(46.12)ОБ: А Жерве учил "Веселый крестьянин".

(46.16)ДМ: Это как?

(46.17)ОБ: Тоже хорошая там музыка была. Вон это ноты у меня это – все-то ноты-то наши.

(46.24)ДМ: Вам нравилось у него учиться?

(46.26)ОБ: Он хороший, но я лентяйка была. Я сама там дома сяду, открою ноты, вот у нас зажулили, вальсы очень хорошие были. Мне так нравился два вальса: "В минуту грусти" вальс и потом, ой, второй-то... Вот это "На сопках Манчжурии" там был вальс тоже, я разбирала.  А этот "В минуту грусти", а второй-то? Ой, Господи... все забыла, второй-то... Я там одна сидела, вот это разбирала. А это вот эти... у меня очень медлительная реакция, медленная. Я так завидую, у кого такая реакция хорошая вот.

(47.07)ДМ: А отец Модест играл?

(47.09)ОБ: Отец Модест – нет. ему папа вот скрипку купил, он ходил учиться на скрипке играть.

(47.16)ДМ: К кому ходил?

(47.18)ОБ: Да вот в театре был виолончелист, этот Владимир Ильич Клоков. Вот он жил на квартире, и он женился на этой хозяйке, она там это... ой, друзья такие хорошие были.

(47.35)ДМ: И он учил отца Модеста скрипке?

(47.37)ОБ: Да только начал он учить, он же маленький еще. Только начал – война. И он в армию его забрали, он пропал без вести. Жалко такой... у нас даже где-то фотография его есть. Такой хороший дядька был. Очень такой хороший.

(47.52)ДМ: Надо бы найти ее.

(47.54)ОБ: Ну вот, а другой в театре вот художник папа Коняев хотел Модеста отдать в эту... чтоб он это... учился.

(48.05)ДМ: Так мы забыли рассказать. Вот эти евреи жили у вас в доме, и жила одновременно с ними вот эта, как ее звали – забыл. Кто донес-то?

(48.17)ОБ: Ну она не с ними, не с евреями, она только вот лето отжила, несколько месяцев. Она... война началась, эвакуировались. В Волочек попали, как уж они сюда приехали, почему, не знаю.

(48.30)ДМ: А к моменту ареста она была дома, или она уехала уже?

(48.33)ОБ: Вот они удрали все.

(48.35)ДМ: И евреи уехали, и она уехала?

(48.37)ОБ: И она уехала.

(48.38)ДМ: Эвакуировалась?

(48.39)ОБ: Эвакуировалась.

(48.41)ДМ: А евреи снимали квартиру, да?

(48.43)ОБ: И мама... мама пришла, даже ее не было Наумовой. А евреи еще были. Тетка Люба пришла: вот Марья Николаевна куры, вот утки, вот капуста, вот дрова. А мама лисицу вот из сундука достала, хотела там продавать. Куда уж лисицу? Продавала, сама лежала. Она сняла с крюка, Любовь Григорьевна, говорит, у меня денег нет, возьмите. А потом кто-то украл или соседи, или ее вот этот нквдешник Яшка, который приходил. Они-то убежали, у нее растрата, у тети (неразб) в магазине детской игрушки, она торговала. Пришли, вот меня позвали, девчонку, как понятую там. Сделали опись: часы стенные с боем старинные записали...

(49.35)ДМ: Это у евреев?

(49.36)ОБ: У евреев. Никелированную кровать. Вот этот еврей-то нквдешник Яшка приходил, отпирал квартиру и описывали эту кровать и часы. Как бы сумма какая-то 700 рублей что ли или 800. Вот я даже помню, какую-то сумму он говорил.

(49.57)ОБ: Так они удрали потом, после уже растраты этой?

(50.02)ОБ: Получилась растрата, она удрала или уволилась, она с вышневолоцкой фабрикой сумели евреи удрать. Как вот они? Сухари насушили. Напротив был директор хлебокомбината.

(50.16)ДМ: И с ними же, с ними же уехала доносчица?

(50.19)ОБ: Нет. Доносчица раньше уехала, я говорю.

(50.23)ДМ: А куда она делась?

(50.24)ОБ: Мама, мама по-моему еще из больницы не пришла. Две ночи переночевала, маму взяли. А тетка Люба-то маму сразу попрощалась, уехали. А она... я не видела ее, она раньше уехала.

(50.43)ДМ: А как же она донесла-то? Когда еще не уехала, донесла?

(50.46)ОБ: Ну так... выпустили. А вы знаете, куда она попала? Вот кто-то сказал, что она на этот, на Сталинград уехала. Она не туда уехала в Мальцы, а на Сталинград. Вот, ее... она погибла наверное. с детьми со своими.

(51.10)ДМ: Получается, что она донесла до того, как уехала еще? А потом уже взяли?

(51.15)ОБ: Да, она донесла, потому что когда папе говорили, вот евреи донесли. А папа говорит, нет, нет. Там написано: Наумова. О, Наумова, они ходили, дружили. Бабка ребенка, девочку годовалую на руки и к евреям пойдет, и к евреям. Вот, дружили.

(51.35)ДМ: То есть написано в протоколе допроса?

(51.38)ОБ: Да, сказали, кто, папе сказали, кто.

(51.41)ДМ: То есть когда его допрашивали, ему показали этот документ...

(51.44)ОБ: Не знаю, чего там показали, чего сказали, он сказал, сказали там, что донесено, все доложено Наумовой. А Наумова откуда знает? Только от евреев. Вот папа наивный тоже: нет, Наумова. Так Наумова-то откуда знала? Ясно, от евреев. Евреи жили, а Наумова когда приехала жила летом, папа уж в армии был, и мама на окопах. Уже никакой молитвы-то не было, молитва была в прошлом.

(52.14)ДМ: А собирала на молитву монахиня...

(52.17)ОБ: Никто не собирал? Батюшка Платонов сам скажет, вот праздник там желательно приду помолиться. И вон вот кого-то пригласит даже, мы и не знали, мама волновалась: нехорошо. Папа-то работал еще до войны-то...

(52.36)ДМ: Он служил литургию у вас?

(52.37)ОБ: Это до войны-то папа-то на работу уйдет там, помолиться... утром идут, идут, идут, идут, а вот евреи спереди, они же видят. У них окно одно сюда, даже можно было заснимать, кто прошел.

(52.52)ДМ: То есть они служили литургию у вас, да?

(52.54)ОБ: Да, литургию служил. Там на вышке, а что по стене вниз, это... Там вот матушка Рипсимия приходила, вот ее не забрали, она пела. и Дашенька приходила пела, ее не забрали, монашку. Еще пели, стояли сзади у кровати, вот у кровати стояли пели, а мы тут молилися. Батюшка там это...

(53.19)ДМ: Вас причащали там?

(53.22)ОБ: Даже причащали. Вот я думаю, я ж не понимала, значит, у него был это... антиминс.

(53.29)ДМ: Антиминс скорее всего был. А престолом что служило?

(53.33)ОБ: Престолом вот тот стол...

(53.38)ДМ: Какой?

(53.39)ОБ: Столик такой на тоненьких на четырех ножках.

(53.42)ДМ: У вас он остался?

(53.43)ОБ: Да.

(53.45)ДМ: Можно будет его снять?

(53.47)ОБ: Да не нужно, он простой, там завален у нас.

(53.51)ДМ: Ну давайте, хотя бы на фотографии снимем.

(53.53)ОБ: Да нет. Ну простой столик. Он стоял... он и не в этой комнате стоял. Там в углу письменный стол стоял папин. Вот на столе там иконочки стояли. Это как жертвенник был. А тут стоял стол вот. Ну у нас тут (неразб) никаких не было. Пианино-то вот зато, пианино-то вниз и спустили. Пианино-то наверху было, но не знаю, когда его вниз спустили-то. Вниз спустили пианино.

(54.24)ДМ: Каждое воскресение служили?

(54.26)ОБ: Да нет, нет. Ну раза три наверное всего было. Он говорит: это мой кафедральный собор, а он у матушки Рипсимии служил. Вот там вот не тронули ничего, ни ее, ничего.

(54.39)ДМ: А где жила матушка Рипсимия?

(54.40)ОБ: А она вот, где сейчас угловая эта гостиница "Березка", вот эта угловая на Садовой улице, ну вот. там вот дальше дом был деревянный. Она просто сторожила этот дом. наследники где-то в Москве.

(54.56)ДМ: А какой адрес этого дома?

(54.57)ОБ: Ну я не знаю, там теперь каменные, все снесено, все деревянные дома снесены.

(55.03)ДМ: А то есть его сейчас нету дома этого, да?

(55.05)ОБ: Нету, нету.

(55.06)ДМ: Ага, понятно. И он обычно у нее служил?

(55.08)ОБ: У гостиницы "Березка". Да, он у нее и еще у какой-то монашки, у другой тоже, я даже не знаю.

(55.15)ДМ: А к вам приходил периодически три раза всего, да?

(55.18)ОБ: Да. всего три раза.

(55.20)ДМ: Много было народу?

(55.23)ОБ: Ну вот, Троицкая была, вот ее арестовали.

(55.27)ДМ: Троицкая кто? Как ее?

(55.28)ОБ: Вот Дьяконовского сестра двоюродная, она у нее жила в комнатке. И Леночку приводила даже племянницу.

(55.35)ДМ: Как звали Троицкую?

(55.37)ОБ: Ну вот она вместе фигурирует, 6 человек арестованы-то. Арестованы-то: мама, Троицкая и Платонов. Вот арестованы-то в основном: Платонов, мама и Троицкая. А уже папу в придачу забрали из военком... из Красного городка уже военного, как мужа забрали. А матушка Платонова сестра родная тут тоже была, тоже в придачу ее забрали. Она у нас... и... хотя нет, Троицкая не в придачу, ну двух в придачу. Еще же Романов – староста. Платонов, Романов-староста. Староста-то в церковь к нам и не ходил, а его ж забрали старосту. Он же к нам молиться не приходил, староста церковный.

(56.34)ДМ: А кто еще приходил? А еще-то кто был?

(56.38)ОБ: Троицкая приходила, вот эта Рипсимия матушка. Она басом пела, полная крупная. Ну вот...

ДМ: Матушка Марина была? Мария Николаевна.

(56.52)ОБ: Я даже не помню. Говорила мама, приглашала или нет тетя Валя...

(56.56)ДМ: А Олимпиада матушка была?

(56.59)ОБ: Не, не, не. Мы незнакомы были с матушкой Олимпиадой в то время. Это уже в войну Марья Николавна знакома, а как-то... Она жила, вот я говорю, она жила у этой на вышке.

(57.12)ДМ: А отец Модест причащался там?

(57.14)ОБ: Мы причащались. Маленькие там, я и

(57.18)ДМ: Отцу Модесту сколько тогда лет-то было?

(57.19)ОБ: Ну так вот, арестовали маму, 13, ему 11. Ему, значит, было 10. 9 – 10, а мне...

(57.28)ДМ: Он там не прислуживал никак?

(57.30)ОБ: Нет, нет. один раз он даже крестный ход устроил, отец Семен Федорович. Мама сделала хоругви на палочке хоругви две, иконочки такие шелковые. Иверская Божия Матерь что ли пришила. Салфеточки вот... И вот мы хоругвеносцы: я и братик шли.

(57.56)ДМ: А где вы шли?

(57.57)ОБ: Ну так вот, вышли из комнаты вот, в верхнюю, в переднюю там, в переднюю, где этот столик из передней ставился как вот это, как престол. Он из передней у нас. Чистый, ничего на нем не делали. Вот, так вот так прошли, там это в прихожую, лестница 17 ступенек снизу на вышку. Это было вот лестница, а это вот там прихожая, тут балкон дверь, тут дверь на чердак, тут печка топится, тут книжки были. Ну вот так походили там, походили...

(58.34)ДМ: Это на Пасху было?

(58.36)ОБ: Не помню. Не помню, какой праздник, не помню.

(58.40)ДМ: А Чашей что служило?

(58.43)ОБ: Я ничего не помню. Я глупый ребенок была.

(58.47)ДМ: Ясно. А одежда какая была, епитрахиль была?

(58.50)ОБ: Ну не помню, не знаю, как он облачался.

(58.55)ДМ: Понятно.

(59.00)ДМ: А кадильница была?

(59.01)ОБ: Да. его все там, его.

(59.02) ДМ: А из чего?

(59.04)ОБ: Ой, я не помню, мы (неразб)...

(59.12)ОБ: Он уже два раза сидел до этого.

(59.15)ДМ: А кто просфоры пек для службы?

(59.19)ОБ: Не знаю. Мы не касались, не знаю, не знаю. Вот у него сестра была, она сестра, я помню, да это, помню, это видимо перед Пасхой Страстная, у нас ваза там стояла, вот это я вот помню. Там тихо было. стояла вот посерединке Плащаничка вот такая маленькая Спасителя, и пришла...

---

(01.00.04)ДМ: А кто пришел-то? К Плащанице, вы говорите.